– Да, подставили нас мужики. Ты все понял?
– Ты думаешь, это привет от тех еще?
– Ну, там один похож на того, которого я снял. Вот которого я сейчас снял, тот похож на того, которого я тогда снял, понимаешь? Неуловимый мститель.
– Ничего не понимаю, Боря. Говори на английском и не так быстро.
Я откинулся на сиденье, спинка была скользкая от моей крови. Все мешалось, все светилось, солнце вообще стало невыносимым, а двигались мы как раз ему навстречу.
– Мэрвин, поаккуратнее. У тебя раненый.
– Жаль, нельзя приклеить на машину такую наклейку. Какие, знаешь, клеят, когда ребенок в салоне. Алесь, кстати, оказался прав. Насчет этих ребят.
– Не-а. Они же не от копов.
Мы снова засмеялись, и вдруг мной овладело беспокойство.
– Слушай, не надо ни в какую больницу. Я выносливый, все могу выдержать. Не страшно. Мне совсем не страшно, я тебе клянусь.
– В тебе две пули, – сказал Мэрвин. – Конечно, тебе надо в больницу.
А оказалось-то, что одна, но тогда этого еще никто не знал.
Я не хотел в больницу, она казалась мне страшным, пустым и чужим местом.
Иногда, а особенно в состоянии стресса, мы больше животные, чем люди. Это и обычных-то человечков касается, а уж тем более таких, как я. Вот, короче, в тот момент крысиного во мне сильно прибавилось, захотелось в убежище, в надежное гнездо, зарыться в темноту, в тепло, в великое ничто.
Я был ранен и нуждался в безопасности. К сожалению, моим древним крысиным инстинктам было совершенно невдомек, что в таких случаях куда больше безопасности предусматривает стерильная операционная.
Я глядел вокруг и ни на чем, никак не мог остановить взгляд, все искал, чем бы сердце успокоилось, а вокруг была такая пустота неописуемая, из всех вещей будто воздух выпустили.
И боль, все саднило, гремело, полыхало. Но я не терял сознания, ой господи, угораздило бы меня тогда потерять сознание, неизвестно, как бы все обернулось.
– Так, давай успокоимся, – сказал я. – Ты успокойся, и я успокоюсь.
– Блядь, Боря, тише.
Я глядел на Мэрвина. Он глубоко втягивал воздух, у него были совсем уж странные глаза, взгляд, как несущийся на тебя поезд. Это надо понимать, некрасивая метафора, конечно, но было вот так вот.
– Что? – сказал он. – Что ты на меня пялишься?!
– Я понимаю, что ты нервничаешь. Я тоже нервничаю.
– Ты истекаешь кровью!
– Ты меня что, этим попрекаешь? Я не ослышался?
– Да что за глупости, Боря?
Голос у него вот прям срывался. Нет, ну ясен хуй, это для любого стресс, перестрелки и все такое, но Мэрвин был уж слишком нервный для человека, в которого не попали ни разу.
– Ты в порядке?
– Ты тут истекаешь кровью!
– Ты имеешь в виду, что я не должен за тебя волноваться?
– Я имею в виду то, что я сказал!
Какой он был бледный, почти прозрачный прям, я видел, как на шее у него бьется и бьется синяя, самая синяя на свете венка. От того, как отхлынула у Мэрвина кровь, интенсивность синего стала почти мертвецкой.
Господи боже мой, был какой-то затаенный ужас в биении этой венки, такой непривычно яркой. Но я его еще не понимал.
– Боря, ты как? – спросил Мэрвин некоторое время спустя.
– Так себе. Отопление включи. Мне холодно.
– Жара такая.
– Тебе, может, и жара. Я завидую.
Мэрвин щелкнул рычажком, пальцы у него дрожали, словно у совсем пропитого алкоголика.
– Тебе вообще водить можно?
– Тебе, что ль, можно?
Некоторое время мы ехали молча. Мэрвин смотрел только на дорогу, пялился на солнце, за которым мы следовали. Я услышал, что он считает.
– Один, – шептал Мэрвин на польском. – Два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять.
А потом он повторял:
– Девять, девять, девять, девять.
Девятка – его счастливое число.
И тут до меня дошло, почему Мэрвин так долго выбирал между мной и Андрейкой. Почему он выбрал меня.
Вовсе не из-за нашей с ним духовной близости, по крайней мере не только из-за нее. Мэрвин оставил Андрейку Алесю, потому что боялся перед ними запалиться.
Он терял контроль. Медленно, но верно. Самообладание его, казалось, идет вровень с ходом времени, по кусочку, по секундочке отваливается.
– Мэрвин, господи, ты ведь не…
– Нет! Помолчи! Не мешай мне смотреть!
Донорскую кровь Мэрвин пользовал без меры, вообще себя не ограничивая. И я не был уверен в том, что, если Мэрин сорвется, ему хватит того количества крови, которое я мог ему отдать.
Честно говоря, я был уверен, что не хватит.
Вот это было бы по-настоящему лоховски – пережить перестрелку и умереть от того, что твой лучший друг – вампир. Такой судьбы я себе не хотел, она меня никак не прельщала. Лучше бы уж, в таком случае, я красиво погиб, поучаствовав в последнем акте мщения, в шекспировской, блядь, трагедии.