Сильнее всего хотелось забиться куда-нибудь под кровать, в этом было мало человеческого.
– Успокойся, – сказал я. – Успеешь.
Как я мечтал хотя бы лечь на кровать, пусть она была без постельного белья, не родная мне, но я думал о ней, словно о рае земном.
– Так, сначала дела, а потом исполнятся все мечты. Я тебе обещаю.
Подумав, я добавил:
– Ну, кроме Одетт. Этого не будет, мужик, даже не думай.
Вот умру я, и она будет плакать, подумал я, распечалится за меня, разрыдается. Эта мысль придала мне немножко сил, я добрался до ванной, врубил свет. Подкапывало из крана, по батарее полз паук с лапками-ниточками. Американцы называют их «папочка – длинные ноги».
– Привет, – сказал я крыскам, заглянувшим ко мне. – У меня тут, как видите, проблемы.
Братишки с сестричками так и смотрели на меня, печально и понимающе.
Я открыл ящичек под раковиной, вытащил аптечку и грохнул ее об раковину.
– Сука!
Я не знал, с чего начать. Наверное, подумал я, надо вытащить пулю, потом обработать рану, потом перевязаться, а дальше все на мне заживет как на собаке (только не на собаке).
Я стащил рубашку, стал ощупывать рану на боку, чтобы убедиться – пули там нет, прошла навылет. А вот в руке была, я ее даже чувствовал, когда машину вел, когда дверь открывал, при движении в общем.
Раскрыв коробочку с красным крестом на спинке, я в нее бестолково поглядел.
Вот тупорылый.
Значит, взял пинцет, облил его антисептиком и в плоть свою полез, пулю доставать. Ох и разорался.
Кусочек металла, господи, а сколько боли. Пулю я спустил в унитаз, там, в канализации, ей суждено было потонуть от тяжести и никогда не быть найденной. Незавидная судьба.
Я себя сам обработал, сам перевязал, сам себе посильную помощь оказал и понял, что не знаю, а дальше-то чего?
Постельный режим, перевязочки, медсестрички дезабилье. А вот если ты один и в люди тебе совсем не хочется?
Углядел себя в зеркале – бледнее покойника. Кошмар, конечно.
В общем так, доковылять я еще смог с мокрой тряпкой до двери, почистил ее немножко, капельки крови подобрал с пола, стер с ящичка, с аптечки.
– Вот, – сказал я. – Теперь все прилично.
И подумал: было бы смешно, если бы я немедленно умер. Умереть не случилось, но в сон меня потянуло страшно. Рухнул я на свою вожделенную, ненаглядную постель и совсем не ощутил, мягкая она или твердая.
Это была поверхность, на которой, после всех трудов земных, можно было лежать. И я немедленно отключился, попал в беспокойный сон, где снилось мне, что я лежу в гробу, на мягкой подушечке, а надо мной Одетт плачет и слезы ее солят мне губы.
– Не плачь, – сказал я. – Все в порядке, это не потому, что я тебя любил. Я не потому умер. Я умер, потому что у меня нет доверия к здравоохранению. Потому что я хотел побыть в темноте.
А она не глядела на меня, а только плакала и говорила:
– Бедный мой папа.
Очень я обиделся и с тем проснулся.
А дальше началось мое выздоровление.
Первым пришел дядя Коля. Это было, когда я проснулся, слопал без аппетита полпачки медовых хлопьев и пошел себя перевязывать. Я стоял идиотом, в зубах зажав бинт, когда увидел за спиной дядю Колю. Он смотрел на меня грустно, из-за кровавых подтеков под глазами, из-за синяков он напомнил мне панду.
– Давай я тебе помогу, – сказал дядя Коля.
– А ты сможешь?
– Сейчас смогу. Ты только не шевелись и мне не мешай.
Дядя Коля почесал затылок, так нелепо и так по-детски, а когда убрал руку, ладонь у него оказалась вся в густой крови.
– Но ты мне особенно не доверяй. Я умер пьяным, поэтому я всегда немножко пьяненький.
– Это, наверное, скорее хорошо.
– Виталик меня сильно любил, поэтому теперь можно мне тут быть.
Ой, великая загадка всего. Откуда они приходят, частями ли, не выдумка ли это моя, не сам ли я себя стоял перевязывал?
Не сам. Дядя Коля все делал очень старательно, иногда вздыхал.
– Как же ты себя так, господи боже мой.
Моя фразочка любимая у него на языке, а ведь умер он, когда мне четыре года было.
– Что, плохо все?
– Ну, не плохо. Но шрамы будут. Их бы зашивать.
Он был такой печальный, прям ангел, и глаза от синяков еще больше сделались.
– Боишься?
– Ничего я не боюсь.
– Смелый ты какой, и вырос ужасно. Посидеть с тобой?
– Посиди.
Я снова забрался под одеяло, меня знобило, я хотел согреться, а дядя Коля встал в углу и сказал:
– Не там ты где-то.
– В смысле, не в больнице?
– Нет. Говорю, не там ты где-то, где тебе быть надо. Не так живешь.
– Ты имеешь в виду, что я копать не хочу? Пошел ты.
– Да хрен с ним, с копанием-то. Всего не поправишь.
Взгляд у дяди Коли был спокойный, умиротворенный, упокоенный. Он глядел на меня с прощением за все мои прегрешения, сразу и оптом.