– Себя не поправишь, вот что главное.
– А уж это ты загнул. Я тебе о чем говорю? Говорю о том, что ты ничего не строишь, а разрушаешь только. В жизни надо строить. Ты зачем все разрушил?
– Ну что, Призрак прошлого Рождества? Чего ты мне покажешь? Счастливое детство? Или, может быть, меня младенцем?
– Ну что ты лепишь, Борь?
– Рождественскую песнь.
– Это что такое?
– Да Диккенс написал историйку. Я, правда, ее не читал, но мульт смотрел. Там про собак было. Про злого бульдога-бандита. Он уже после твоей смерти вышел, этот мультик. Ты не видел. А я его по видику крутил и крутил, до тошноты просто. Там была песня раскаяния, когда бульдогу мозги промывают. Очень клевая. Типа «очисть свое дело». Как бы как в ментовке дело. Понимаешь?
– Ничего я не понимаю, я же умер.
– Ну и я ничего не понимаю, я чуть не умер.
Перевернулся я на другой бок, а взгляд дяди Коли все за меня цеплялся, я его чувствовал.
– Да что? Я хочу, чтобы ты со мной побыл, не гляди только так.
– Почему ты умереть-то хочешь?
– Я? Если б я хотел, то я б сегодня воспользовался шансом. А мне жить хочется, и любить, и все такое прочее.
– Тогда почему ж ты этим всем занимаешься?
Он так и стоял в углу, где иконкам висеть бы. Я привстал, поморщившись от боли.
– Потому что такие в этом мире правила. Хочешь больших и легких денег – добро пожаловать. Потому что я много ошибок совершил, которые и привели меня к сегодняшнему дню. Потому что весело это. Устраивает тебя?
– Глупый ты.
– Ты больно умный, смотрю.
– Но человек все-таки неплохой. Раскаиваешься. Больно тебе.
А я и не знал, за что я каюсь, меня все ранило, вся жизнь – боль. Я не хотел вспоминать о своих прегрешениях, потому что как их посчитаешь, так только слезы лить.
– Странно, – сказал я. – Вот ты умер, а почему-то все равно думаешь, что можешь меня отчитывать. Я такой, какой я есть. И мне плевать, что вы все там думаете. Вот оно то, чему научили меня. Все мы здесь гости, и я уж хочу знатно покутить, прежде чем возвращаться туда, не знаю куда.
– Ладно, ладно, я понял, что хочешь.
Дядя Коля отвернулся к окну, и я освободился от взгляда его особенных, печальных глаз.
– А все-таки, – сказал он, – ты себя счастливым не сделал. Девочку ты зачем ударил?
– Не знаю я. Потому что мог. Потому что я плохой.
Испорченный. Вот каким я себя чувствовал. Мусорной банкой на свалке. Скатертью с пятном.
– Нет плохих людей, – сказал дядя Коля. – Это я точно знаю.
– Тебя, может, брат твой убил.
– Даже если убил, не со зла он.
– Это ты зла не помнишь.
Я засмеялся, а дядя Коля кротко вздохнул.
– Выпить бы. А то трубы горят.
– А тебе оно надо еще?
– В особенных случаях.
– А сегодня особенный случай?
– Твой день рожденья.
– У меня день в апреле будет, в следующем, так сказать, году.
– Это календарный, ты про него забудь. Сегодня должен был умереть, а на умер. Чудо с тобой случилось. Ты думаешь почему?
– Бог пулю отвел?
– И нечего смеяться. Потому что в тебя Матенька верит.
– А я в нее может и нет. Забавно так получилось. Трубы у тебя, значит, горят?
Я с трудом поднялся, доковылял до кухни, из-под стола поблескивали хитро бутылки с водкой, я взял одну.
– А мне можно, дядь Коль, вот ты как считаешь?
– Сегодня все тебе можно. Да и вообще, ты живучий, что тебе сделается-то?
– А Андрейке что-нибудь сделается?
– Этого никто не знает. Но за себя точно не бойся, не раны у тебя, а подарки к Новому году.
– Это уж точно, хотя я о таком в письме Деду Морозу не писал, но спасибо.
Мы сели за стол, я и мой мертвый дядя.
– Как же так вышло, – сказал дядя Коля. – Ты же добрый малый. С детства был такой ласковый, такой жалостливый.
А это и не объяснишь, как во мне два меня уживаются.
Я глянул на холодильничек, крошечный такой, отключенный от сети.
– А включить можешь?
– Ну, могу.
– А то мне наклоняться больненько. Водицу живую остудим и тебя воскресим.
Дядя Коля засмеялся.
Включили мы холодильник, он заурчал довольно, в пасть ему я сунул три бутылки водки.
– Не грусти, – сказал я дяде Коле. – За меня не надо, это уж точно. У меня все хорошо.
А дядя Коля повернулся к окну, поглядел на начатый рассвет.
Весь затылок у него в крови был, вся голова, а спереди – почти не видно.
– Ты же единственное, что от меня на земле осталось.
– Да и не от тебя даже. Что, и перед тобой у меня долги?
– Никаких долгов. Я только волнуюсь. Что ты жизнь не проживешь счастливо. Что станешь совсем жестоким. А я хочу тебе только хорошего.