Всюду остается шанс, хоть бы и маленький. Так и из ада спастись можно.
Ну да ладно, короче, проснулся я в четыре утра и глядел на потолок, по которому бродили сизые тени деревьев.
В голове гудело, сердце скакало в груди, эта канитель меня, возможно, и разбудила. Но я не собирался отступать. Пусть страх, это все физиология, прах, главное, чтобы хотела душа.
Ой, господи, встал я, походил по комнатке (вернулся я домой, но не домой – в Комптон), завернул в ванную и попил водички из-под крана. Может быть, так же не спала Эдит. Да завтра уже все решится, буду я или не будет меня. Самое паскудное – ожидание, остальное терпится.
Хотелось увидеть родителей, но квартира была пустая до гулкости, так же было и в голове.
– Ну чего тебе? – спросил я. – Чего хочется?
На ум почему-то пришли строчки из детского стишка:
Мобилу я включать не хотел (миллиарды пропущенных звонков и смутное чувство вины, нет уж), так что письмо нужно было писать стареньким методом. Да не на чем было. Ну, положим, ручка у меня имелась, но никаких блокнотов с собой. Я, конечно, поискал, вдруг под кроватью завалялся детский дневничок бывшей хозяйки, но нет, тайны свои она блюла лучше, чем кружки.
Так что я отодрал кусок обоев и сел писать. То, что я наворотил на этом куске обоев, мне до сих пор дословно помнится. Значит, так:
«Дорогая моя Одетт, драгоценная моя! Вот я тебе сейчас пишу и еще не знаю точно, отправлю это письмо или нет. Я специально ничего для себя не решил, чтобы писать искренне, чтобы от тебя никакой правды не скрыть.
Адрес твоей квартиры в Кембридже я помню наизусть, уж не беспокойся. Не знаю, там ли ты, но раз я тебя не ищу, может, ты уже и не прячешься.
Я тебя не забыл и не забуду никогда. Я люблю тебя, и это не закончится. Мне ужасно, мучительно хочется стать кем-то другим, хотя бы попробовать, но, наверное, это не нужно.
Послушай, единственное, что от меня требуется, – это не делать больно другим и себе. Я этого не умею, но, господи, я научусь, потому что это так прекрасно – быть с тобой, потому что я хочу еще, и теперь навсегда.
Ты мне не верь, не надо сразу, но однажды я докажу. Разве ты не самая прекрасная девушка в мире и разве ты не стоишь этого долгого пути?
Я любил как умел, как самого научили, вот так я любил. А теперь я буду переучиваться. Это долго и, наверное, нелегко, но я готов.
Человек должен такое узнать о себе, чтобы стать лучше, ты не представляешь даже. Не представляешь, потому что в душе ты прекрасный, чистый, светлый человек. И, даже если ты никогда не вернешься ко мне, знай, что этот путь я проделаю ради тебя, ради твоего сердца. Неважно, получу ли я его, в конце концов, важно, что ты вдохновляешь меня.
Так и должно быть у двоих людей, которые сильно запутались. Дай мне выбраться к тебе самому, и ты увидишь – я тоже стою того, чтобы быть со мной.
Я хочу увидеть, какой ты станешь через пять лет, через десять и через двадцать. Может быть, у меня никогда не будет детей от тебя, а у тебя никогда не будет возможности сказать кому-нибудь, кем я работаю, но пусть мы будем счастливы.
Подумай об этом, у тебя будет время, может быть, очень много времени.
А потом будь со мной, потому что я заслужу это.
Я не стал прощаться, не стал писать ей, как буду скучать без нее в длинном, одиноком пути, который мне, может быть, предстоит, не стал писать, что она может не увидеть меня никогда, не стал писать, что хочу чуточку погеройствовать, не стал рассказывать о каверне даже в самых общих чертах.
Я не хотел и не собирался умирать, я планировал жить долго и счастливо, и мне хотелось написать ей слова любви, слова надежды, только они и были нужны тому, кто собирается вернуться.
Долго-долго я тупил и соскребал с моего письма остатки штукатурки, потом пошел помыться, перевязать себе раны. На улице хлестал страшный дождь, просто пиздец. Я держал письмо у сердца, чтобы оно не промокло. В общем, купил конверт в ближайшем круглосуточном супермаркете, засунул в него свой кусок обоев, сложив в два раза, начеркал адрес, оперевшись на блестящий, пахнущий чем-то замороженным столик для сумок, и добежал до ближайшего синего ящика почты. Все, письмо исчезло в прорези, и у меня сердце отпустило, я стоял под дождем и смотрел на ящик, надеясь, что письмо не успело вымокнуть настолько, чтобы размокли чернила.
Наконец я сумел заставить себя заняться машиной, протер все пятна на сиденье и на двери с внутренней стороны (о внешней за меня давным-давно позаботился первый же дождь) влажными салфетками. Кровь хорошо смывалась, да и было ее не так чтобы прям очень много.