Земля под ногами у меня была не по-южному вязкая, не по-южному темная. Ею так одуряюще пахло.
Нет, если уж говорить честно, отчасти все вокруг было прекрасным: бледное небо, эта фистула в стороне от шоссе, голос Уолтера, который объявил в мегафон, что водой и едой распоряжается некий Тед. Сильно перефразируя Воннегута, я бы сказал, что все было прекрасным и ничуть не реальным, даже хлеставший по мне дождь казался призрачным.
Мои ботинки быстро стали грязными, они скользили, вымокли, на брюки налипли комья земли. Должно быть, выглядел я жалко. Но в то же время я ни капельки не уставал, как и тогда, когда взялся за лопату в первый раз, под взглядом отца Модести.
Я быстренько освоился, люди вокруг работали, плевались, смеялись, жаловались на дождь, весело матерились. Они меня больше не смущали.
Я сказал мужичку рядом:
– Привет.
Он молчал, и я, воткнув лопату в землю, повторил:
– Привет! Как дела?
Мужик звучно сплюнул и сказал с сильным южным акцентом:
– О, ты прости, я задумался. Дела неплохо. Вроде. Тебя как звать?
– Борис. А тебя?
– Коммунист, что ли? Реджи я.
Реджи был рыжий, почти беззубый мужик, такой стереотипный хиллбилли, что смешно даже. Выражение его лица казалось странным, наивно-глуповатым, но одновременно с тем хитрым. Он мне очень понравился, в нем было маргинальное обаяние.
– Не, но отец у меня коммунист.
– Раз отец коммунист, ты тоже коммунист.
Прежде я никогда не общался с зарубежными крысами. Я знал, что здесь, в этой широкой яме, должно было поместиться прекрасное собрание американских маргиналов: всяких разных реднеков, жуликов, неудачливых панк-рокеров, чуваков из трейлер-парков, барных алкоголиков и, конечно, жителей Детройта.
И хотя нас с ними разделял океан всякого разного, я ощущал и родство, способность понять каждого из них.
– Это слухи, как то, что если тебя укусит коммунист, ты тоже будешь коммунист. Или как то, что если ты вступил в партию, то ты коммунист.
Реджи хрипло засмеялся, потом глянул на небо. Толстые капли разбивались о его плоский, наверняка не раз сломанный нос.
– И сигареточку не покурить, – сказал он. – Ну что за жизнь?
– Согласен.
– Но работа хорошая.
– Платят тебе?
– Никто не платит, сам приехал. У меня такое было чувство, что надо, а потом телик смотрю…
– Ой, я тоже телик смотрю, и ба! Вот оно! Дело всей моей жизни!
Мы засмеялись, потом Реджи хитро посмотрел на меня.
– А тебе и платить не надо, а?
– Ну, может, не надо. Хотя отказываться я б не стал.
Глаза у Реджи были голубые, от серого, пасмурного дня совсем уж яркие. Он невнятно сказал, потыкав языком шатающийся зуб:
– Странный парень этот Уолтер.
– Точно мутный, я тебе говорю.
– И мне не понравился. Я как увидел у него пончик, думал, лопатой пришибу. Мы тут работаем, а он пончики жрет.
– Паскуда.
Неприязнь к Уолтеру нас сразу же сплотила, я почувствовал себя еще уютнее. Под дождем, во время грязной работы слово «уют» в моей голове, конечно, не звучало, оно было из какого-то другого мира. Что мне было именно уютно, я понял много позднее.
– Круто копаешь, – сказал я. Реджи действительно справлялся куда быстрее меня.
– Да, практикуюсь.
Возраст Реджи было практически невозможно определить. Ему могло быть как тридцать, так и пятьдесят. Одно бесспорно – выглядел он плохо.
– Много, видать, практикуешься.
– Это да, точно. А ты нет.
– Не, я вообще один раз делал. В шестнадцать.
– А чего сейчас решил?
– Хотел помочь.
– Хорошее дело, – сказал Реджи, откидывая землю с лопаты. – Почему нет?
– А как тут вообще обстановочка?
– Да дружелюбная. Не рабочая. Хочешь – иди отдохни, хочешь поешь, хочешь попей. Никто не следит. Я ожидал, что будет как в тюряге.
– Был в тюряге?
– Брат там. Сел за убийство. Пристрелил какого-то парня в баре.
– Какая американская история.
Реджи гордо вскинул смешную, рыжую голову.
– Ребята прикольные. Вон Гил, например, мне выпить дал. У него и фляга есть, он делится. Эй, Гил!
К нам обернулся мужичок со скользким взглядом и самодовольным лицом сутенера.
– Чего надо, Редж?
– Дай махнуть!
– На.
Фляга оказалась у меня, и я сделал хороший глоток обжигающего, как в книжках, виски. В нос ударило, я взбодрился, вдруг пожалел, что не заехал в свой основной дом и не снарядился хорошенько.
Надо было все взять и раздать бедным, так сказать.
– А выпить ты любишь, – сказал Реджи, цокнув языком.
– Ой люблю!
– А кто не любит, – сказала женщина слева от меня. У нее были сальные волосы и посиневшая татуировка в виде бабочки на запястье, под картинкой шла надпись «всегда восемнадцать», лживая, учитывая, что тетенька выглядела как минимум на сорок. – Мэри.