– Всю яму нам затопит.
– А затопит и ладно, не под фундамент же копаем, – сказал парень по имени Майлз, коммивояжер из Западной Вирджинии.
– Под фундамент, – ответила на плохом английском Жюли, французская бомжиха, которая проделала долгий путь сюда из самого Марселя. – Общественного здоровья.
Я засмеялся.
– Круто сказала.
– Мне всегда говорили, что я умею произносить речи. Могла бы стать чьим-нибудь пресс-секретарем.
– Это уж точно, – сказал Реджи. – Давай моим.
Совместная работа сближала нас всех, и уже не было разницы между конъюнктивитно-красноглазой Жюли и симпатичным, принарядившимся мной. Здесь, в яме, все были равны.
Я не знал, что будет дальше, но сейчас я на самом деле был счастлив. Вдруг грехи мои искупились сами собою, я был среди братьев и сестер, делал важное дело, нашел место, в котором я был в тему, нужен, даже необходим.
Ну да, я не был героем-одиночкой, Данилой Багровым или Гарри Поттером, я был одним из многих, но разве наше множество не было охуительным, прекрасным и по-настоящему человечным?
Под этим недружелюбным темным небом, всегда готовым разразиться дождем, с лопатой в руках, в разъебанных туфлях «Кавалли» и в испачканном грязью пальто «Ральф Лорен» я был счастлив.
Вдруг среди людей в рабочих комбинезонах я увидел своего отца в застиранной рубашке и в старых брюках, он был мокрый насквозь, трупно-желтоватый в холодеющем к вечеру свете.
– Скоро, – сказал он, ловко и сосредоточенно копая.
– Я знаю, – ответил я одними губами.
– А? Чего? – спросил Реджи.
– Да ничего. С отцом говорю.
– О, мама моя тоже тут. Карга старая. Копает.
Прям по Высоцкому все. Наши мертвые нас не оставят в беде.
Реджи среагировал как надо, как никто никогда не реагировал. Он был крысой, и он понимал меня, как может понять только зверь одного со мной вида.
И я знал, что так здесь поймет меня каждый. Я мог подойти к любому и сказать, что мой мертвый отец рядом, что он здесь, со мной. Почему-то это было важно.
– Тебя есть кому съесть? – спросил вдруг Реджи.
– Нет. Маяться буду. Но в России у меня много родственников. Вообще в бывшем Союзе. В Белоруссии, в Украине. Я, правда, не думаю, что им сообщат.
– Если чего случится, я их найду, сошлю тебя.
– А у тебя есть кто?
– Племянница есть, четырнадцать лет ей.
– Слушай, а если она меня сожрет, я ей буду являться?
– Ну, будешь, только какая от этого радость, она ж не семья.
– И то правда. Не семья.
Я глянул на отца, он криво усмехнулся.
Скоро. Ну да. Я и сам это чувствовал.
– А занимаешься-то ты чем?
– Да кокаином, – сказал я.
– Вот чего, какое дело.
Почему-то мне казалось, что об этом можно говорить, что здесь говорят всё.
– А ты? – спросил я.
– Да фермер я. У отца вот маленькая шахта была, на берегу Уорриор-ривер, это в Алабаме. Но теперь она заброшенная стоит.
Мы поглядели друг на друга, взгляд Реджи стал еще ярче.
Да, скоро, все как сказал отец. Я чувствовал темноту, этот ужас, и все его чувствовали, по нашему, так сказать, котловану прокатилась не волна, а целое цунами напряжения.
Под тонким слоем земли, совсем недалеко, спала дрянь, которую невозможно себе представить.
Знаете, почему меня не мучили воспоминания о темноте все эти годы? Потому что даже в памяти ее почти невозможно воспроизвести, и все, что я могу сказать сейчас, – лишь отблеск, искорка от того темного огня, от моих шестнадцати, от моих двадцати девяти.
Наконец под чьей-то лопатой обнажилась наша смертная темень, я весь задрожал, ощущая ее; хотя я не обернулся, не посмотрел, меня уже не переставало колотить.
Реджи сказал:
– Ну, поехали.
И он воткнул лопату в землю, нервно сплюнул. Я знал, сейчас каверна будет перед нами. И я не хотел показаться трусом.
Взял, значит, свою лопату и копнул глубже. Так глубоко, что ужас взял. Я почувствовал ее, Господи, лезвием лопаты. Откинув землю, я увидел весь ужас земной.
– Только сначала страшно, – сказал Реджи, утирая непроизвольные слезы. Где-то позади нас раздался вскрик отвращения. – Главное, копать дальше. Верхний слой снимаешь, а потом вгрызаешься в землю опять. Ее тут много, вот и придется поработать.
Казалось, Реджи говорил так медленно, чтобы оттянуть неизбежное. И я, повинуясь какому-то странному куражу, способному переломать даже вселенское отвращение, первым склонился к темноте.
Мне стало тяжело дышать, не от болезни, а еще от самой невероятности этой штуки здесь, в земле.
Вся темная плесень снаружи ничто по сравнению с ранами внутри.
Она была огромной, теперь я чувствовал это еще отчетливее. Я коснулся тьмы пальцами, покачался, чтобы не упасть туда, откуда нет возврата, а потом что-то во мне включилось, что-то, что все эти годы простаивало без дела, и темнота вошла в меня сквозь кончики пальцев, занырнула мне под ногти, и в нос ударил жар, глаза заболели.