– Неплохо, – сказал Реджи, а я утирал слезы, меня так тошнило, и все-таки я снова взялся за лопату.
– Спасибо.
Это странное дело, но теперь, много лет спустя после моей первой каверны, все казалось легче от того, что вокруг было столько моих собратьев. Иногда так бывает, что держишься на гордости, на желании доказать, что ты не трус, не лох, не слабак.
Этот ужас, разрыв в теле Вселенной, источник всех страхов, оказался во мне, и я немедленно ощутил себя больным.
Но я работал, потому что работали все. Коллектив – великая сила, это надо признавать. Ее нельзя недооценивать.
Реджи сказал:
– Работаем, работаем.
Он больше себя убеждал. Разговоры, которые разносились тут и там, тут же прекратились, так что слова Реджи в этой тишине прозвучали громко, почти повелительно.
Только теперь я почувствовал, как замерз под дождем, до того работа разогревала меня и я не обращал внимания на то, что до нитки вымок, на то, что совсем продрог.
Теперь меня знобило, и мир вокруг потерял защитную пленку, я стал таким чувствительным, легчайший порыв ветра продирал меня до костей.
– Так, – сказал я, вгоняя лопату в землю, чтобы добраться до нового участка каверны. – Молодец, Боречка.
Сам себя не похвалишь – никто не похвалит.
С другой стороны, в определенном смысле было намного легче, когда я делал это в первый раз. Каверну не нужно было раскапывать, я получил много тьмы, но в один заход. Впрочем, я не был уверен, что если бы мы сначала раскопали каверну, мое тело смогло бы принять столько одномоментно. Нужно было довериться инстинктам, а инстинкты вопили мне о том, что я должен продолжать копать.
Мы все заболели, этого словами не передать. Были веселые, счастливые, делали свою работу, без устали копали, а тут все смазалось, и я уже не знал, чего мне надо.
Хотелось, вот как, торт-мороженое, хотя у меня уже немилосердно болело горло. Этот воображаемый торт мне очень помогал, я представлял, как его покрывают мастикой и как украшают кремом, как под коржом притаился слой мороженого.
Не думай о том, что за пределами твоего понимания, Боря, не думай о том.
Думай о торте.
Чем дальше, тем хуже я себя чувствовал. Реджи рядом кашлял, сплевывал мокроту, у меня из носа текла кровь, перемешанная с соплями, раскалывалась голова. Вот будет отстойно, подумал я, если это натурально новая чума и я буду весь в бубонах.
Почему-то меня не волновала смерть, я о ней не думал, как-то я отупел в этом плане, в голове и в теле у меня было столько ваты, а торт-мороженое занимал все мысли, по крайней мере, я очень старался.
Я был вместе со всеми и вдруг остался один. Кто-то падал, поднимался, снова копал. Я уже не видел кто. Передо мной была цель, я чувствовал жар плеча Реджи, и на этом сигналы из внешнего мира заканчивались.
Самое удивительное, что в этом концлагере, где я, возможно, буду работать, пока не сдохну, я оказался добровольно. Вокруг нас не стояли немчики с автоматами и злыми собаками.
Я даже не знал, идет ли дождь, мне было абсолютно все равно, я онемел. Дыхание мое стало хриплым, пугающим, я почувствовал, как от головы отхлынула кровь, мне едва удалось не упасть в обморок.
Я ужасно не хотел опозориться, рухнуть на колени, к примеру.
Я копал и собирал тьму, собирал тьму и снова копал, стараясь ни на секунду не задуматься о том, что я могу уйти, если захочу.
Кто-то уходил, правда. Выходили, шатаясь, из ямы, иногда больше не возвращались. Можно было позволить себе отдых, кто запретит-то?
Но я сам себе даже думать об этом не давал, я знал – поднимусь наверх выпить горячего кофе или пожевать чего-нибудь, и все, адьос, Уолтер. Как в песне поется: если все такие суки, пусть я тоже буду блядь.
А я ведь пришел сюда для того, чтобы победить, не меньше. Никаких там американских «сделай или умри», ты просто сделай, Боречка.
Смешно, но со временем стало легче. Чем больше тьмы я принимал в себя, тем больше меня выключало из реальности, температура росла и росла, губы потрескались, ломило в теле каждую косточку, но уже сложно было сосредоточиться на себе самом.
– Что? – хрипло выдохнул я. – Ты как, Реджи?
– Херовато, – ответил он, сплюнув розовую слюну, в уголках губ у него собралась пена, как у бешеной собаки.
– Ага.
Этого простого диалога мне хватило, чтобы реальность хотя бы ненадолго перестала ускользать. Иногда так оно важно – просто почувствовать рядом живое, думающее существо.