И не заметил, как вырос.
И не заметил, как вырубился.
Глава 27. Скучно в больничке
А вот когда папка в больнице лежал в самый первый раз, ему как раз после этого в Афган-то запретили, он там буянил.
Они с соседом, как пришли в себя, так начали воровать спирт, бухали как скоты, а медсестры с ними сладить не могли. Дядя Коля все папу навещал, возил ему фруктов, хотя отец просил овощей на закусь.
– И привези макарон, – говорил он. – Мы их на кипятильнике сварим, сахаром посыплем. Заебала каша, жить так нельзя.
Привезли в больницу из дурки подлечить психического, так папка и с ним задружился, вот его не обижал, а всем остальным от него был просто пиздец.
Короче, но суть не в этом, а в том, что однажды отец мой, невысокий, тощий паренек, избил другого больного, боксера с пневмонией. И, конечно, у папки была фора, потому что боксер поступил попозже и еще не подлечился, но, господи боже мой, как отец собой гордился.
Его потом чуть вместе с психическим в дурку не отправили, папка почему-то упрямо плел, что боксер оскорблял честь Советской армии. Что он подразумевал под этим, никто так и не узнал. Могли бы и отправить в дурдом, но опять у него поднялась температура под сорок, так он и пролежал еще неделю в соматической больничке, а потом замяли.
Дядя Коля его однажды спросил, выкладывая на стол пачку макарон:
– Ну зачем ты, Виталик, это сделал?
Больной ты урод, вот что, наверное, хотел сказать дядя Коля, но внутренняя мягкость, какая-то пухлая нежность его души не позволили ему.
– Скучно в больничке, – ответил отец.
Что до меня, в конце концов это ж моя история, то я выдержал. Ой, это главное на самом деле. Очнулся я через две недели. Ну, через сколько – об этом я позже узнал, а тогда открыл глаза и – ба, белый свет!
Я ничего не помнил о том, как валялся в больничке, мне прям мозги выжгло. Тяжело было приходить в себя – все давило, все совершалось с неимоверным трудом. Глаза открыть и то беда.
Но как я был счастлив. Вот он я, лежу значит, чувствую боль, чувствую радость, чувствую, что горло будто наждачкой выскребли. И как же это охуенно.
Понимаете? Это нужно понимать, я хочу нормально объяснить, это важный опыт, и все такое.
Мне была приятна даже боль. Даже тошнота. Даже ужасающие своей силой тиски, сжимавшие мою голову. Бля, я весь состоял из неприятных ощущений, но в тот момент я ценил их превыше неземных удовольствий.
Вот у Босха есть «Сад наслаждений», а у меня был «Ад наслаждений». Обхохочешься просто. Ну да.
Как было хорошо. Вся палата – белая-белая, на двери болтался рождественский носок, совершенно пустой. Да хер бы с ним, свой лучший подарок я уже получил.
Я еще ни о чем не вспоминал, ничего не понимал, я был переполнен каким-то животным восторгом, радостью узнавания. Мир был у меня как на ладони. Словно Адам, я мог всему дать имена.
Только через полчаса меня хватило на то, чтобы добрести до сортира и познать это великое счастье в жизни человека – мочиться самостоятельно. Я надолго замер у зеркала, никак не мог понять, сплю я или нет.
На меня смотрел отец. Волосы и глаза темнее, конечно, а в остальном – все то же. С меня сошел весь лоск, я отощал еще сильнее (казалось, куда бы), выглядел больным и изможденным, проявилась во мне наша мученическая порода, а вместе с ней и какая-то странная жесткость.
Я прислонил голову к холодной поверхности зеркала.
– Привет, – сказал я.
Хотелось выпить, вот чего хотелось. В остальном все было по-своему идеально.
Тут меня разобрал приступ такого кашля, что почти сразу ко мне забежала укутанная по всем правилам медицинской этики и эстетики медсестричка (волосы, маска, перчатки, все прочее). Так я понял, что нахожусь в инфекционном отделении.
А ну и правда, где бы еще? Тут запутанный клубок моих воспоминаний о котловане прибило обратно к берегам реальности. Что было после, так и осталось скрытым во тьме, ну и ладно. Не жалко.
Через пару дней пахнущая лисицей врачиха (главная, как потом выяснилось) с почетом перевела меня в терапевтическое отделение, не похожее на постапокалиптическую антиутопию. Она была обаятельная итальянка чуточку за пятьдесят, смешно морщила нос, когда говорила о Уолтере, и ее красивые, почти красновато-карие глаза напомнили мне об Одетт. Так что она мне сразу понравилась, эта лисица.
– Пришлось, конечно, подменить некоторые анализы. Официально вы переболели совершенно обычным гриппом.
– Даже не «Калифорния»?
– Абсолютно точно не «Калифорния», – она улыбнулась. – Вы не представляете, каких трудов мне стоило сохранить всех моих пациентов-крыс в тайне.