Да и плакала мамка ею же, другой воды в ней не было.
– Знал бы ты, Боречка, как я с тобой рассталась, как мне больно было тебя тут бросить.
Сверху, из одного окна в многоквартирном доме, неслась, как лавина, клубная, заводная музычка. Жизнь кипела, коты мяукали, люди смеялись, горели фонари. А говорят, что кладбище – печальное место. Теперь все места печальные.
Так блестела ее кожа в неоновом свете, но от того еще более тусклыми, неживыми казались глаза.
– Ты моя радость, – сказала она.
А ты, думал я, моя печаль, ну чего ж ты так, ну как ты меня оставила?
– Я всегда буду тебя любить, где бы ты ни был, куда бы ни попал.
– Правда?
– Это одна правда во всем мире.
Я улыбнулся, обнял ее сильнее, холодную и родную, увидел, что коты вылезли из большой коробки и смотрят на меня, глазами своими фосфорически блестят. Выставил им, значит, средний палец, сказал:
– На хуй идите. Вам меня не сожрать.
А когда к мамке обернулся, так не было ее уже.
Ну и пошел я дальше со своим мешком, счастливый, успокоенный, до одного из поворотов, за которым подумал: а может, все это блажь, может, это я сам себя баюкаю, сам укачиваю, сам себе колыбельные пою – один.
Пришел я домой (в отсутствие дома, если точнее) часа в три ночи, притащился со своим мешком, всех перебудил и долго-долго мы примеряли шмотки (неплохие, кстати) и притворялись приличными людьми.
– Зацените-зацените, – сказала Марина. – Похожа я на девчонку, которой папа подарит машину?
– Для начала, – сказал Мэрвин, – ты похожа на девчонку, у которой вообще есть папа.
Сам он тоже набрал себе маек со скейтерскими принтами, такой гордый ходил, как если б сам их сшил.
– Ребята, – сказал я, – давайте-ка подумаем про китайских детей, которым еще хуже, чем нам.
– Не скажи, – ответил Андрейка, пытаясь влезть в джинсы, которые явно были рассчитаны на мальчишку помладше. – Им сегодня хотя бы дали плошку риса.
Алесь сидел в углу с отрешенным видом, иногда в него кидали какие-нибудь вещи, но он ничего не мерил.
– Я думаю, – отвечал он, и я смеялся вместе со всеми – у Алеся был забавный вид, но в то же время отрешенный и странный.
Короче, мы веселились как могли, окончательно проснулись и пили теплое вино, забытое на трубе, почти глинтвейн, если так подумать. Марина раскраснелась и вещала:
– Знаете, я, если честно, ненавижу благотворителей. За то, что, в конце концов, они надуются от собственной важности и уйдут, а мы останемся. Так было в детдоме. Я любила молодых девчат, которые приходили, чтобы со мной поиграть, а спонсоры, которых я в глаза не видела, они у меня не вызывали никакой благодарности, отвращение только. Посмотри мне в глаза! Я есть! От меня никак не откупиться!
– А мне, наоборот, хорошо было, – сказал Андрейка. – Не забывают. Ну, ты знаешь, ты как бы воспринимаешь все это как подачки, если так думать, то любая доброта отстой какой-то.
– Я просто говорю, что важнее думать о душе, о том, чтобы быть рядом, чтобы любить нас, потому что этого-то у нас и нет.
– Ну не знаю, Марин, у меня лично кроссовок на лето не было.
Я сказал:
– Не, ну подождите, думать надо о душе, тут я согласен, но как бы на голодный желудок у меня душа за все болит, я любовь на голодный желудок воспринимать не могу.
– Да, – сказал Мэрвин. – Я тоже. Лично я считаю, что, во-первых, надо сделать нас всех богатыми. Все отобрать и поделить. Чтоб, знаете, можно было по рестикам ходить.
Алесь выглянул из своего кутка.
– У тебя-то души вообще нет, ты ж поляк. Вот ты и думаешь только по рестикам шататься.
– Нет, ну слушай, это стереотип.
– Борь, так твое-то мнение какое?
– Установив, что есть два пути, я третий путь пытаюсь найти.
– Цитировать чего-то, ничего не предлагая, – вот его путь.
– Меня ж назвали в честь Ельцина, я ничего дельного не могу предложить, это точно.
Марина засмеялась:
– Ну чего, Боря, устал?
– Ухожу.
– Нет, ну Борь!
– Чего, Мэрвин? Ладно, уговорил, давай богатых на фонарях вздергивать.
– Ну наконец-то. Все, теперь я тебе верю, что ты русский.
– Нет, ну кое-кого я бы вздернул, – сказал Алесь.
– Кого? – спросил Андрейка.
Изначально я с таким удовольствием болтал, а тут вдруг мне стало так тревожно, непонятно. Достал мобильник, взглянул на часы. Батарея почти сдохла, в последний раз я телефон заряжал сутки назад на автовокзале.