Отец должен был давно прийти и проведать меня. Я сказал:
– Пойду покурю.
В запале спора никто и внимания на меня не обратил. Вылез я на свет божий, смотрю, а там Чарли сидит, привалившись к сетчатому забору в дырках.
– Привет, крысеныш!
Он отсалютовал мне пустой бутылкой из-под дешевого винища. Чарли был заросший, весь какой-то больной, отощавший, грязный, но с невероятно живыми глазами, это придавало ему необычайно бодрый для его состояния вид.
– Ой, привет, – сказал я. – Выгнали тебя?
– Немножко.
Он был добрейшей души человек, и его частенько выгоняли другие бомжи. Никому зла в жизни не делал, не умел даже думать об этом, а они его вот так. Он был чувствительный, сентиментальный такой мужик, и про реальность у него было знаний побольше, чем у академиков. Он мне, к примеру, говорил про черную плесень.
От него звериком не пахло и близко, но чуйка была отменная.
Я спустился вниз, взял одну из теплых бутылок вина, едва начатую, отдал Чарли.
– На, погрейся. К себе бы пустили, но места нет. Хотя вообще можно и потесниться. Сейчас что-нибудь придумаем.
Он стал греть синюшные руки с пухлыми ногтями о бутылку и поглядел на звездное небо.
– Мужик тот сегодня не приходил.
– Какой мужик?
– Отец твой. Я его там видел, на другой стороне улицы. Придет, постоит, потом уйдет.
– А с чего взял, что отец?
– Тоже на крысу похож.
Я засмеялся.
– Тощая, больная крыса, это да.
Было мне неспокойно и тоскливо, отошел я в сторону, попинал строительный мусор, залез на цистерну, чтобы обозреть все вокруг, втянул носом воздух и вдруг понял – отца не чувствую. Нет его в городе, он где-то далеко-далеко.
Я сначала чуть не разрыдался, ой какие сопли начались, подумал, вдруг он в Россию умотал, а как же я, что же я буду делать?
Потом пошел договариваться про Чарли с ребятами, как-то раскумарился от мысли, что у меня есть друзья, и тут в голову мне пришла обалденная идея.
– Ребят, – сказал я. – Я так все шикарно придумал. Держите Алеся, у него может стать плохо с сердцем. У нас будет крыша.
Глава 9. Надо ночь скоротать
А дочь папкиной двоюродной сестры в девяностые совсем одна осталась, да в Екатеринбурге еще, только недавно он был Свердловском, и тут все переменилось.
Квартиру у нее отобрали бандиты, отписала им, чтоб не убили ее дочь, не украли. Была благодарна судьбе – в землице не лежит. Но тут зима, мороз лютый, с вокзала менты гонят, а у нее ребеночек пяти лет, симпатичная такая малышка, от холода она красной корочкой вся покрылась – смотреть страшно.
Ну что она делала? Да с мужиками знакомилась, чтобы было где ночь скоротать. Трахать себя давала, пока дочка спала в другой комнате, или в ванной, или в прихожей – где придется.
Не было у нее жилья, что ей, на улице помирать?
Потом наладилось все, приезжала как-то она и к нам, нормальная женщина, в шапке меховой, сигаретки курила гламурные, тоненькие. А нажрется – такая из нее непристойность лезет, я о том, что у женщин между ног, от нее и узнал, только что не показала мне.
А так – все хорошо.
Вот тебе и загадка, вот тебе и ослик Буридана между двумя стогами сена. Нельзя жизнь прожить, да не замараться, не выбирать, как ночь скоротать. И что тогда зло, и есть ли оно вообще?
Жизнь наша, она зло или нет?
А тетеньку ту жалко очень, она сильно пьет. У дочери ее на щеках никаких красных корочек, зато есть другая красная корочка – Московского государственного университета. Хорошо оно получилось или не очень?
Никто не скажет. Рождаемся в боли, в крови, в грязи, умираем так же, а между этим чего хотели?
Ну все, короче, назадавал вопросов, а отвечать на них никому недосуг, надо жизнь жить. Значит, я обо всем этом много думал, об Эдит думал, писал ей смс-ки, она неохотно отвечала, в основном цитатами русских философов, Бахтин там фигурировал, помнится, Бердяев.
Так было, например:
«Я к тебе припрусь, может, на следующей неделе, да? Кинцо смотреть будем?»
Час проходит, два проходит, потом вдруг:
«Николай Бердяев считал культуру способом борьбы вечности со временем».
«Кинчик, говорю, какой хочешь?»
«Паскаль же полагал, что развлечения являются способом притупить осознание собственной смертности».
Тут я уже на нее забивал, конечно, потом, через часок, кидал ей что-нибудь из Петрония, просто чтоб не чувствовать себя тупым. Как девчонку я ее в упор не видел, но какая-то притягательность в ней была, психотическая воронка, черная яма (какие я любил). Наш с ней разговор мне вспоминался частично и отрывисто, я его словно сам выдумал.