Люди едут оттуда, а она туда. Матери с ней едут сыновей пропавших искать, еще кто-то втридорога что-то продавать собирается, а она землю с Битцевского парка везет и плачет.
Как ее там не убили? Ну, тут все просто. Горе да безумие материнские – это транснациональный пропуск, язык международный.
А земелька была чистая-чистая, ни капельки темноты, она оттуда все дурное вынимала, с нее волосы клоками лезли, но землю она стерильной делала. Там нужна была такая земля.
Дядя Коля слушал, слушал да языком цокал.
– Праведница она.
– Но я не могу, не могу так жить! Это такое горе, мне сердце рвет, невозможно быть счастливой!
– Так ты ко мне возвращайся.
– К тебе? Да пошел ты на хуй, алкаш проклятый!
Тут она трубку и бросила, и никогда ему не звонила больше. Хуже человеческого горя был дядя Коля.
А вспомнил я все потому, что мы ведь детей для радости растим, для любви, для счастья. И где-то в глубине души, может, надеемся, что они никогда не умрут. Насчет себя уже отчаялись – все с возрастом барахлит, все ломается, но, может, хоть дети?..
У кого ребенок умер, тот до конца верен его могиле, пока сам не ляжет. И в справедливость тот больше никогда не поверит. Где она вообще, та справедливость? Кто ее видел?
Ну и все, помянуть сразу хочется мертвых на всей земле – мы все чьи-то дети.
Но вернемся ко мне, я тоже чей-то ребенок и тоже когда-то умру. Так, значит, а мне стукнуло шестнадцать. Я уже и в школу ходил, было у меня там много знакомых, а друзей не водилось. Ведь у меня была моя славянская компания, я к ним сливался при каждой возможности. У меня была моя лучшая подруга Эдит.
Лучшая подруга – Эдит, лучший друг – Мэрвин. Имена, как из черно-белого кинца. В Лос-Анджелесе я освоился, но читал только русские книги и думал о доме, когда засыпал. Мне не хотелось меняться, я был неподатливый, как камень. Я так никогда и не стал американцем, хотя Америка всегда даст тебе шанс.
Отец мне разок ребро сломал, но в остальном все было почти нормально, он больше не пытался пробить мне голову. Чему-то его та ситуация научила, а меня вот – нет.
Я ему похмеляться носил, а ухаживать за ним, когда болел он сильнее обычного, мне не позволялось. Он мог по квартире ползать, пол царапать от желания воздуха глотнуть, но попробуй к нему подойти – из последних сил врежет.
Так мы и жили, с каким-то глубинным непониманием, почему мы так друг с другом обращаемся. Но и с любовью, это тоже правда, мы всегда жили с любовью. Я был счастливым. Все у меня имелось: друзья, отец, моя мертвая мамка и розовые закаты, розовые рассветы Лос-Анджелеса. А еще миллионы братьев и сестер путешествуют под землей, все подскажут, всегда приветливые.
Любимая моя сестричка принесла три помета да померла. Теперь по моей штанине вверх взлетала ее старшая дочь. У братьев и сестер жизнь идет быстро. А может, и наша быстро идет по сравнению с тем, как живут секвойи или черепахи.
Я однажды спрашивал у серого братца, как они чувствуют время, и он ответил, что не знает, что такое время. Какое это, должно быть, счастье. Вот почему все говорят, что братишки и сестренки – любимые дети Матеньки, а мы – так.
Она слушает, как мы молимся, и плачет над нами, но счастье все забыть и ничего не знать не дарует. Не для того мы нужны.
Мамка мне говорила, что Матенька любит усталых, больных, нищих и сумасшедших, потому что они ближе всех к природе, ближе всех к ее правде и смыслу. Матенька лижет им лбы, пока они спят. Она – жалостливая.
А чего в отце никогда не было, так это жалости – в этой жизни он никого не жалел, не представлял себе даже, зачем это нужно.
Кто не имеет жалости – имеет любовь? У меня столько вопросов, когда я их задам и кому? И это тоже вопрос, конечно.
И все время мне хочется оттянуть начало какой-нибудь истории, если рассказывать ее тяжело. И от этой правды хочется отпрянуть, от того дня, а не надо. С чего, я помню, все началось?
Читал я тогда «Роман с кокаином», чуть не плакал, так мне было жалко мать героя, жертвенную, неземную женщину, каких в нашей литературе вроде и дохуя, а вроде и нихуя – у всех фатальный изъян есть. Сонечка Мармеладова вон проститутка, например.
Ну неважно, вот опять отвлекся, не до филологии тут, не до материй, отвлеченных от жизни. Сейчас время говорить об объективной реальности, данной нам в ощущении. А ощущения были такие: зубы грязные, иди почисти, Боря, а потом будешь о душе думать.
Пошел в ванную, а там отец, тоже зубы свои чистит. А они такие желтые – чисти, не чисти.
– Привет.
– Доброе утро, Борь.
На мыльнице у него дымилась сигарета. Отец сплюнул пену, потом вдруг нахмурился, внимательно посмотрел в зеркало. Я встал рядом, сосредоточенно принялся выдавливать на щетку клубничную, детскую пасту (отец обожал клубнику, все клубничное, и всегда этим кичился так, что я понимал – стыдится немного).