Вкус у пасты, которую он покупал, был божественный. Я один раз съел целый тюбик.
Отец все стоял перед зеркалом, внимательно в себя вглядывался. Глаза его показались мне во много раз светлее, чем обычно, может, потому что утро было раннее, а лампочки в ванной горели так ярко.
Отец вдруг засунул пальцы себе в рот, ухватился за какой-то из дальних зубов, пошатал его две секунды и вытащил. Зуб лежал у него на руке, блестящий от слюны, желтый, с красными разводами на нем. Он был похож на неведомый корнеплод. Отец посмотрел на него, сплюнул кровь в слив раковины и спустя пару секунд отправил туда же зуб.
Я слышал, как он ударяется об трубу, еще долго слышал – такие у меня уши чувствительные. Отец тоже слышал, морщился.
– Ну и хуй с ним, – сказал он. – Новый вставлю. Денег куры не клюют. Зачем-то же они нужны.
Отец был человек насквозь советский, он не понимал, зачем ему деньги, но очень их хотел. Когда дело доходило до трат, он полагал, что роскошь – это цацки: ботинки, часы, телики, мобилы. Не умел никуда вкладываться, не боялся все проебать, жил как мог, и казалось, что богатство застало его врасплох.
– Захочу и золотой вставлю.
– Шик какой, будешь как гангстер.
– Давай без америкосских словечек.
– Тогда как браток.
Он хрипло засмеялся, повернулся ко мне. В уголке губ у него застыла капля крови.
– Сегодня ночью пойдем с тобой дело делать.
– В смысле под землю?
– Ты уже взрослый. Когда мне было шестнадцать, отец мне все показал. Я до восемнадцати работал как сука просто, потом два года мозги в армии отбивали, когда вернулся, хотел только учиться, чтобы доказать себе, что могу. А потом из-под земли не вылезал уже.
– Не жалеешь?
Слизнул он каплю крови, пошатал языком какой-то другой зуб, проверяя.
– Не жалею. Живу не зря, это самое главное. Знаю, от чего умру, это тоже хорошо.
А я вот смотрел на него, серовато-бледного, озлобленного, и думал: не очень-то это хорошо, батянь, не надо пиздеть, ни себе, ни мне. Глаза его вдруг блеснули.
– Ты чего, боишься, что ль?
– Не-а, – сказал я. – Ничего в жизни не боюсь. В ней нечего бояться.
Сказал такое и гордо утопал на кухню, а спину мне сводило от его взгляда.
За завтраком снова стали про это разговаривать. Я ковырял вилкой кусок пиццы (отец запрещал есть ее руками, говорил, что мы как дикари), лениво написывал Мэрвину о сиропе от кашля, целую бутылку которого выдул, когда отец в который раз отказался лечиться.
«Так штырило, братан, не поверишь, думал сдохну».
«Хотя мы все сдохнем».
«Земля, землица, ямы. А на вкус он как малина в освежителе для тачки».
«Так блевало, я не могу».
«Мэрв? Мэрв! Где ты?»
Он мне не отвечал, может спал, может с девчонкой зависал, но я все равно продолжал писать ему хотя бы потому, что мне не хотелось встречаться взглядом с отцом.
– Да убери ты свою игрушку!
Он стукнул меня по руке, я тут же сунул телефон в карман.
– А чего такого-то? Чего тебе надо от меня?
– Ты, дебил, у тебя великий день сегодня.
– Ну да, день, за который у меня жизнь лет на пять сократится. Это-то я понял.
Думал, сейчас вмажет, или орать будет для начала, а он посмотрел на меня так торжественно, только что слезы в глазах не стояли.
– Будешь мир защищать.
Ну славно! А об этом и не узнает никто.
– Ты спасешь сотни жизней. Может, миллионы даже.
– И чего, они все дороже моей?
– Ну, тут я за арифметику. И две дороже одной. Триста дороже двухсот.
Ой, заведет тебя эта арифметика не туда, думал я. Был в его формулах, очень простых на самом деле, какой-то беспредельный ужас.
Отец закурил, положил в чай четыре ложки сахара, долго его размешивал, раздраженно звеня ложкой, потом сказал:
– Vulnerant omnes, ultima necat.
– Каждый час ранит, а последний – убивает.
– Чего, умный, что ль, стал?
– Мне подружка моя немецкая рассказала. Эдит, короче. Это гравировали на часах, писали вроде еще на картинах.
– Трахаешь ее?
– Не.
– Конечно, умная баба в постель с мужиком не ляжет. Любить будет, а не ляжет.
Он протянул руку, постучал ложкой, горячей такой, по моему лбу.
– Я тебе это сказал не чтобы выебнуться перед тобой, нищета ты умственная. Я тебе это сказал, чтобы ты понял: тебе деваться некуда, все равно умрешь. Так жить нужно ради чего-то. Надо не оттягивать трусливо конец, чтобы в шикарном финале все равно от него обоссаться, а смотреть правде в глаза. Я здесь ненадолго, но для того, чтобы сделать что-то великое.