– Ой, Борь, а помнишь, у тебя были красные ботиночки, ну, фотка есть, где ты в них на Кольке верхом? Тебе там два или полтора, что ли.
– Помню, – с подозрением сказал я. – А что?
– Вот я их в канализации нашел.
– Хуя ты больной.
– Не матерись. Мать твоя их почистила. А что? Денег тогда не было никаких вообще. Не босым же тебе было ходить в минус тридцать? А ботинки хорошие, между прочим, польские.
– Жаль, я из них вырос.
– И вообще-то при первичном отсеивании много хороших вещей можно найти. Помнишь пульт от телевизора?
– Ой, все, пошел ты.
Теперь мы оба смеялись. Голоса наши эхом отдавались в пустых павильонах, от хода воды на потолке дрожали белесые линии, крошечные световые волны.
– А кроме братишек и сестричек тут есть кто?
– Иногда сюда попадают собаки или кошки. Мы их обычно вытаскиваем.
– А вдруг это не ошибка? Может, они отшельники, хотят жить по своим правилам.
– Не в мою смену.
У каждого моего шага был звук, гулкий, как удар сердца. Ой, и всякий мусор плыл: огрызки от яблок, салфетки, все на свете. Кое-что застревало на решетках, кое-что – продолжало путь.
Вода вся была чуточку вспененная – от мыла, с каким-то молочно-серым оттенком. Ай, слезы смоешь, а они сюда попадут. Мертвая рыбка твоя. Смытый дождем сапожок. Все – подземная тайна.
Мы уже вырубили фонарики, люминесцентные лампы давали ровный, приличный свет. И человеку сойдет, не то что нам. Все повороты, все коридоры, снова и снова – шли за речкой, а она становилась шире.
– Тоннельный коллектор, – сказал отец. – Это уже тебе не ручей.
Да и пасло от него сильнее. Выбегали, ничего не боясь, крыски, мчались по своим делам, подавали нам знаки: видим, здравствуйте.
– У них тут хорошая жизнь, вольная. А еды сколько смывают.
Мимо нас пронеслась сестричка с рыбной чешуей в зубах – в подарок голодным деткам.
Некоторое время отец опять какой-то матан мне объяснял: про уклон труб и про все такое, а потом вдруг сказал:
– Я тебе говорил, меня отец учил.
– Говорил, – ответил я, следя за путешествием обертки из-под магазинной сахарной ваты. У японской девчонки выцвели с черного до зеленого большие анимешные глаза. Хотелось взять палку и трогать мусор, топить его и поддевать. Такие детские на меня напали желания. Я почувствовал себя маленьким, отчасти из-за того, что рядом был отец и он хотел меня чему-то научить, а отчасти из-за огромного лабиринта, в который мы попали, его несоизмеримости со мной.
– Ну, преувеличил. Ничему он меня не учил, а толкнул в яму с раной и ушел. Сука он, сказал я себе, сам разберусь, а он вечером придет. Яма была глубокая. Очень.
И весь день отец провел во влажной, холодной земле, пытаясь ее вылечить. Я знал финал истории, он, в общем, был предсказуемый. Человека просто сделать несчастным, это для счастья требуется изловчиться, выебнуться как-нибудь.
А несчастье – это так просто.
– Понятно. Ужасно как-то, если честно. Неудивительно, что ты в него нож всадил.
– Нож я маленьким всадил. Это уже после ножа было.
– Тогда неудивительно, что он тебя в яму столкнул.
– Сейчас в сточные воды полетишь.
– Семейный сценарий.
И все-таки он был чуть лучше своего отца. Нет, ну сложно сказать, конечно. Тут как просчитаешь? Жену столько-то раз бил, сына столько-то? Но все-таки было у меня ощущение, что отец-то подобрее будет, несмотря на дедову репутацию тихого, незлобивого соседа и подкаблучника-мужа.
Ай, да, может, оно все херня и все мы своих родителей и на Страшном суде оправдаем, а все ж у меня это из головы не шло.
Может, отец с мамкой счастлив был, был ею любим, а деда бабка никогда не любила?
Не сказать, что любовь всего тебя спасет, но вдруг хоть кусочек, головешку из огня твоего вытащит.
А может, наоборот, все спускается вниз по спирали, сточные воды все шире и шире. Дед-то не буйный был большую часть времени.
– Я с тобой не буду так поступать, – сказал папашка.
Он закурил, и дым влажно поплыл над серой речкой, будто туман.
– Ну, и на том спасибо.
Я искренне говорил, и отец это понял. Вот рассказывают анекдот про Ленина. Значит, бреется Ленин, а рядом с ним девочка стоит. Он с ней разговаривает. Любит Ленин детей, а мог бы и бритвочкой порезать.
Мог бы, а не порезал, благодарен теперь будь по гроб жизни.
– А у мамы как все было в первый раз?
– С ней ее мама была. За руку ее держала.
А его-то мама и не наша, папка ей всегда был чужой детеныш, хоть она сама его родила.
– Ты меня за руку не подержишь, я так думаю.
– Будешь так трусить – останешься тут жить. До возмужания.
Но тут он был не прав, я не боялся. У меня с годами страха все меньше и меньше становилось.