– Куда смотрит камера, туда смотрит Бог.
И с этого мы вообще полегли. Лежали прямо на полу под разгонявшим жаркий воздух вентилятором, в комнате с окнами нараспашку, из-за которых доносился гул дороги. Ну, знаете, эти бесценные моменты и даже моментики – абсолютная любовь торжествует, все так хорошо, что не страшно ни болеть, ни умереть, кажется, это будет питать тебя вечно.
Я был такой пьяный, теребил кулон, подаренный Мэрвином, до того, что пальцы пахли металлом, и вдруг понял, что на руке у меня нет той феньки с полинезийским узором. Как я на пьяную голову от этого охуел, представить невозможно. Ой, горе горькое, беда страшная – нет моего браслета.
Это показалось мне тайным ужасом, страшной приметой. Где я феньку мог потерять? Дурным знаком, предчувствием беды слетела в канализации, и я остался беззащитным.
Но теперь-то на шее у меня болталась другая штучка, пусть и не с такой красивой историей. Я хотел какой-то мистической защиты, и мне было за это стыдно. Мне казалось, что дурацкий кулончик спас мне жизнь, что без оберега я погиб бы, что без оберега это и не выздоровление вовсе, а так – глаз бури какой-нибудь.
Нет уж, волноваться было не о чем, я только чуть-чуть потревожился и перестал. Еды было вдоволь, еще оставалось бухло, и мы пустились в обсуждение каких-то вечных вопросов, о бессмертии души поговорили, о том, есть ли она вообще и можно ли ее потерять, о том, что происходит там, где нас нет, и почему-то помнятся мне сейчас отдельные реплики о Людовике XV, вообще не связанные с общим повествованием.
Ой, еще говорили, что жить надо хорошо, в любви, даже к несовершенству. Это родилась мудрая мысль, ее сложно было прочувствовать, крутил ее и так и сяк в своем тормозном мозгу. Потом стали решать, какой фильм поглядеть.
– У Бори день рожденья, пусть тогда выбирает.
– Да, Борь, любимый фильм у тебя какой?
Мы копались в дисках, стояли на коленях, потому что удерживаться на ногах да еще как-то наклоняться было муторно.
– «Смерть господина Лазареску» или «Гудбай, Ленин», – сказал я, взвешивая в руках два диска.
Остановились на «Гудбай, Ленин», потому что из-под тихонькой русской озвучки в нем пробивались немецкие реплики, это значило, что Эдит могла смотреть фильм с нами на равных.
Впрочем, она уже без меня заценила и то и другое кино.
– Знаешь, – сказала Эдит. – Это прямо-таки в твоем стиле. Две черные комедии с мертвыми в конце, одна – сентиментальная, а другая – физиологичная, противная.
– Ну тебя. Все ты в мрачных тонах воспринимаешь. Вот «Гудбай, Ленин» красивый же фильм.
– Ой, я тоже смотрел, – сказал Андрейка. – Вам не кажется, что мы живем в «Гудбай, Ленин»? Ну, кроме тебя, Эдит. Извини.
– Да ничего. Я жила в «Хеллоу, Ленин».
Это я потом понял, что шуточка была про обращение Европы к социалистическому опыту, а тогда только пальцем у виска крутанул.
– Ну, не знаю, по-моему мы шагаем со временем в ногу, – сказал Алесь, макая суши с тунцом в соевый соус.
– Никто из нас даже и не видел Союза, – сказал я. – Чего рядить-то?
Такая это была комедия, что все время сердце щемило. Не так, чтобы плакать, но ощутимо. Ой, в который раз я ее тогда смотрел? Каждую реплику помнил, и вечно слезящиеся глаза Алексовой мамки, и татарскую красавицу-медсестру, и найденные на помойке банки из-под гэдээровских огурчиков.
Но когда с кем-то смотришь кинцо, вдруг подмечаешь больше, острее. Я сказал:
– Ребят, заценили? Когда Алекс говорит про свою учительницу из Минска, его татарская девушка спрашивает: это и все, что ты знаешь о русских женщинах? Понимаете, как все смешалось?
Нашел я какую-то экзистенциальную советскость, и мы ее лениво обсуждали, кидали реплики, как мячики, неторопливо, будто под клеем. Перед экраном шел дым от наших сигарет, делал ностальгическую картиночку еще жиже, призрачнее.
Вот это было счастье, просто лежать и пялиться в экран, отупело, в тепле человеческих тел, с сигареткой в зубах.
Под кинцо мы уснули. Я сначала хотел всех растолкать, как же, мой любимый фильм, но потом вдруг самого меня неуклонно в сон потянуло. Закрыл глаза на секундочку, а проснулся уже от того, что на экране синим горел логотип DVD-плеера.
Башка болела адово, кошмарно, как в Судный день. Я пошел попить водички и вылез на балкон покурить, щелкнул зажигалкой, затянулся, запил дым ледяной водой. В желудке так все свело, что я подумал: буду блевать. Не-а, нормально все. Поглядел в небо черное, пыльное, с торчащей звериным глазом луной прям посередине. Поглядел на огни дорог и домов, рыжие, драгоценные.
Технически мой день рожденья уже закончился, и от этого я загрустил. Все, один день в году, когда ты в мире главный герой. А завтра все по-прежнему.