– Какая удача, что ты к нам попала. Так и не знали бы наши рты, что бывает такая еда.
Единственной, кто не радовался коллективному чревоугодию, была Симона62, она беспокойно ходила по кухне и приговаривала, что мы слишком много едим, таким количеством риса и мяса можно было бы накормить не один концлагерь. Всякий съеденный кусок она будто оплакивала, сокрушаясь, как мы расточительны и невнимательны. Айрис63 просит передать ей рисперидон и налить кофе, но вспоминает, что он здесь не нужен. И вместо него кладет в рот кусок сахара. Действительно, здесь не было ни лекарств, ни аптек, ни больниц, ни машин скорой помощи, и тогда я спросила:
– Разве здесь ничего никогда не болит? Тогда кто постоянно стучит тростью на втором этаже? – В эту же секунду я задумалась, а где, собственно, моя трость-красавица, верная спутница моих дней, цельная, сделанная из кавказского бука.
– Здесь нет. Это Саид от скуки щеголяет в наряде горца и проверяет пол на прочность, радуется ногам. Так-то он в другом доме живет, но сюда частенько заходит. С ним еще Тове любит ходить, им есть что обсудить.
Краем глаза я уловила, как мою трость по-хозяйски держит в руках Саид, явно довольный прибавлению в доме аксессуаров.
Я приложила руку к стимулятору и осознала, что его нет, судорожно принялась щупать шею в поисках провода, который тоже отсутствовал, подошла к зеркалу и начала искать шрамы на скальпе, но и тех больше не было. Мое тело было абсолютно здорово, из него выпарилась болезнь. Ни одна клетка не знала боли, была незнакома с ней, расслабленно лежали мышцы, как очищенные куски помело на блюде. Вот оно тело, не знающее ничего, кроме цветения. Впервые я обладала им, а не оно мной, вытягивала ноги, расслабленные и поддающиеся каждому движению с легкостью, поворачивала шею в разные стороны, не опасаясь за провод, мне хотелось раздеться и пристально осмотреть каждую мышцу. Мое тело было свободным, как табун лошадей в Земо-Кулари.
Теперь понятно, почему здесь так много зеркал, в них можно было видеть свои тела, светящиеся в ночи как медузы, плавно перемещаются руки и ноги. Миёко64 любуется на кожу, ни разу не запачканную проказой, как на чистую простынь. Полина65, откинув трость, танцует по комнате и жадно надкусывает все, что найдет, уже не отказываясь от еды. Габриэль66 свободно вдыхает воздух полноценными легкими и медленно выдыхает, высматривая в окне мужа. Маргарет67 бегает третий круг по этажу, останавливаясь у каждого зеркала, чтобы увидеть своими глазами, как легко легкие ловят и выпускают воздух. Алехандра68 громко декларирует собственные строчки, удивляясь тому, как просто язык произносит слоги, не делая остановок и не буксуя на одних и тех же буквах: алехандра алехандра и под этим в земле я алехандра69.
Время здесь тянулось как-то странно, оно совсем не ощущалось, я была уверена, что, сколько бы я ни отвлекалась, все успею. В казане настаивается плов, в одной кастрюле долма, в другой – uç baci, в третьей – халва, я раскатываю тонкое тесто, сквозь которое виднеется рука, чтобы уложить друг на друга тонкие листы пахлавы, на нее слетелись, как мухи, все обитатели дома. Не все лица я успевала разобрать, они становились почти неотличимы, как фасеточные глаза насекомых.
Все одновременно лишились слов и звуков в секунду, когда в дверь постучались. Их плотно прижатые друг к другу губы еле вытолкнули наружу: иди открывай, это к тебе. На секунду меня охватывает паника, что не все готово, я поворачиваю голову к столу, который уже накрыт даже той едой, о которой я думала вскользь: лобья острая, лобья обычная, долма, фаршированные перцы, плов, бозбаш, люля-кебаб, вареная кукуруза, свежая кинза, базилик, соленый сыр, огурцы и помидоры, соленья, пахлава, шекербура, пахлава, армуд-стаканы, наполненные горячим чаем.