- Вызовите ко мне… К нам… Вызовите Зотова! Срочно, найдите его хоть из-под земли.
Дежурный опешил, русского он не знал, но по тону понял, что этот штатский не просто говорит, а приказывает. Он не знал, что делать с этой наглостью, пока Ланге не перевел это на немецкий. Добавив от себя несколько фраз покрепче. На кого он злился – на Бойко или на дежурного, никто не понял.
Когда Зотов появился на пороге кабинета, Ланге и Бойко пили чай:
- А вот и Михаил Филиппыч…. Присядь, чайку с нами попей. Чай налили ему в стакан. Кипяток уже изрядно остыл, но вместо сахарина полицая угостили настоящим рафинадом. Полицай сахар взял, но не бросил его в стакан, а бережно завернул в платочек:
- Для внучат…
- Ну что с тобой делать… - пробормотал Бойко и бросил в стакан с чаем таблетку сахарина. – Подсласти себе жизнь…
Когда стаканы опустели наполовину, Бойко опять заговорил.
- Филиппыч… Мы ведь к тебе по делу. Сейчас ты винтовочку оставь, сними повязку и домой сбегай. Щец похлебай, вздремни…. А твоя хозяйка пусть тем временем на базар сходит, потолкается, посмотрит, кто керосином торгует, почем он…. И особенно присмотрится к тем, кто вчера керосин не продавал. Вернется – запишешь и дуй к нам. Уразумел?
-//-
Баба Марфа, жена полицая Зотова, писать не умела, зато считала хорошо: и в целых, и в дробях десятичных, и в обычных. В уме просчитывала, сколько в рейхсмарке рублей, золота сусального, старых царских серебряных монет. Только интегралы и производные, пожалуй, не брала.
Стоило ей лишь раз пройти по ряду, она уже знала у кого керосин лучше и дешевле.
Цена на керосин кусалась, и баба Марфа у трех торгашей купила по чекушке керосина.
Уже к полудню перед Бойко лежала бумажка с ценами и пояснениями – на память бабка Марфа тоже не жаловалась.
Бойко углубился в чтение списка, черкая по ходу:
- Это дорого. Это дрянь наполовину с соляркой. Вот это может быть интересно… Этот наворовал в колхозах еще в советские времена. Это похоже еще на керосин дореволюционный, нобелевский. Кстати, вы можете отличить немецкий керосин от всех остальных? – спросил Бойко у Ланге.
- Нет…
- А я, выходит, могу. Ваш керосин делается из румынской нефти. Он светлей нынешнего нашего и вроде как сладковат на вкус. Немного напоминает дореволюционный апшеронский керосин, но тот был чище, - затем он посмотрел на Ланге с прищуром. – Я, пожалуй, отлучусь часа на два. К моему приходу соберите дежурную роту. Будем брать…
- А куда вы, если не секрет.
- Секрет.… Увы, но секрет. Спекулянту, который торгует краденым керосином, я кое-чем обязан. В этот день я стану обязанным ему чуть больше.
- Но это, же вор.
- Не-а, он спекулянт. Торговец, коммерсант, по-вашему.
-//-
А там, на станции, совсем рядом от того места, где недавно опорожнили цистерну, остановилось рядышком два состава.
Такие одинаковые и такие разные поезда – оба с немецкими локомотивами Борзига, каждый состав в десять вагонов, набитых под завязку солдатами.
Только поезд, что шел на восток был наполнен солдатами необстрелянными, немецкими. Двинуть на запад собирался поезд с солдатами, для которых война уже закончилась – солдатами пленными.
Они стояли рядом – окно к окну, протяни руку, и можно дотронуться. Но нет – наоборот, долго пассажиры этих поездов старались делать вид, что никакого иного поезда рядом нет и быть не может.
Ничейная земля уменьшилась между двумя армии всего до метра, по ней, словно пограничники, ходили конвоиры, потупив взгляд в землю.
Но поезда стояли рядом долго. Слишком долго, чтобы продолжать делать вид, будто ничего не происходит. Кто-то протянул руку, будто проверяя, не призрак ли это, не рассыплется ли он от прикосновенья. Но нет: вместо тумана рука коснулась руки. Пленный что-то сказал, по-своему, по-русски. Немец ответил на своем языке – сказал, что он не понял. Посмотрели друг другу в глаза. Поняли друг друга без слов. Из вещмешка появилась буханка хлеба, на секунду она зависла над пропастью, над штыком конвоира и исчезла в вагоне с пленными.
И началось – сотни людей что-то кричали друг другу, тянули руки.
- Halt! – кричали конвоиры.
- Не сметь! – орали невычищенные политруки и командиры.
Но тщетно – никто их не хотел слушать.
Конвоиры стреляли, но целили в воздух, а в голосе политруков звучала усталость и неуверенность – они тоже хотели есть.
И вот семафоры открылись. Оба поезда тронулись каждый в свою сторону, конвоиры спешно прыгали на подножки. Прошло несколько минут – и стало пусто, будто и не было никогда этих поездов.
Лишь между рельсами прыгали воробьи, собирали потерянные крошки. Жизнь продолжалась.