Бойко выдали премию – два килограмма хлеба, пару банок тушенки и триста оккупационных марок.
К тому же Ланге передал от абверовцев бутылку шнапса и двадцать папирос. Шнапс разлили по кружкам тут же.
- Неужели им так нужен этот керосин? - удивился Бойко, прихлебывая жидость. – Ваши танки на бензине. Куда его? Только на керосинки.
- Плевать они на него хотели. Они так вас благодарят за то, что вы утерли нос Штапенбенеку.
- Неужели?
- Вам, славянам, не понять. Но и среди высших рас нет единства. И Абвер не любит Schutzstaffeln… SS…
- Но у вас же звание офицера СС?
- Ну и что? Я сыщик, а так получилось, что крипо сейчас подчиняется Гейдриху. Но случись заваруха, думаю, Абвер и Крипо будут драться плечо к плечу. А вообще… Вообще – за вас, Владимир!
Ланге отсалютовал ему стаканом:
- За меня? – переспросил Бойко.
- Ну да. За вашу работу, за блестящую работу сыщика – вы защитили невинного, нашли преступника.
Сто марок из премии и все папиросы Бойко отдал Зотову.
И с тех пор что-то изменилось в Бойко: он ходил по городу, проверяя – легко ли достается пистолет, не следит за ним кто. И такое чувство не было для него новым – он будто влез в свою однажды сброшенную шкуру.
Начать жизнь с чистого листа не получилось.
-//-
В один из таких дней Либих между делом сообщил Колеснику:
- Бойко вернулся…
- Ты про то, что он снюхался немцами?.. Это не новость.
- Нет, он сегодня раздолбал шарашку Васьки Нищего.
- Васька всегда был дураком. А Бойко – умным. Прошу этого не забывать.
-//-
А в кинотеатрах опять крутили кино. Фильмы шли все больше про вождя – самого человечного, мудрого, любимого. Совсем бы казалось, что ничего не поменялось, но с экрана смотрело совсем иное лицо. Чужое лицо, усы другие и пробор не в ту сторону.
Посмотрев фильм, люди выходили на улицу Хорста Весселя – Horst Wessel strasse, бывший Николаевский спуск, бывший проспект Ленина.
Злые языки утверждали, что центральную улицу хотели назвать в честь вождя, как и во всех городах. Но решили, что улица уж слишком страшненькая для такого имени.
А языки добрые то ли молчали, то ли не осталось таковых уже в городе.
Колокола пяти церквей звали на вечерню. Странное дело – народ, еще год назад богоборческий, опять стал религиозным. Крестился, ходил на службы, казалось, еще немного и появятся в городе староверческие бородатые мужики.
На столбах появились объявления, немыслимые и месяц назад: «Изгоняю бесов. Далеко. Надолго. Недорого». И ведь шли дела и у подобных дельцов: их посетители все чаще жаловались на соседей, на сноху, на бесов и никогда на немцев. Оно и понятно – бесы то ли есть, то ли нет, а немцы – вот они…
На тумбе ветер трепал неизвестно как попавший сюда довоенный немецкий плакат, который призывал покупать облигации «Народного автомобиля». Возле банка на стоянке стояло три машины – один BMW и два «Опеля». На втором этаже здания, над операционным залом, управляющий филиалом по телефону диктовал сводку за день.
-//-
Прошло почти шестьдесят лет. Праздновали День Победы. Люди поздравляли друг друга с «праздничком», клялись в ненависти к обращенным в прах временем захватчикам. А на стоянке перед банком стояло три машины – и опять BMW и два «Опеля». На месте тумбы стоял рекламный стенд – с него призывали покупать «Volkswagen». Можно в рассрочку.
Глядя на это из окна своего кабинета, директор банка достал из кармана мобильный телефон и набрал номер. В Берлине кто-то поднял трубку.
[1] Что он сказал? (нем.)
[2] Цыгане? У меня в городе? - это действительно серьезное дело.
[3] Стойте. Урежьте ему недельный паек на половину – чтоб лучше работал.
Терракотовые дни
Странное дело – Бойко будто переставал чувствовать боль.
Под коленом появился синяк, огромный, в цветах темных, зловещих, но где он его получил – не мог вспомнить.
Вчера, зажигая лампу, на ладони обнаружил две глубокие царапины - кровь уже свернулась и не пачкалась. Лишь когда стал промывать рану – легко защипало.
Но отчего он не мог вспомнить, где и когда он их получил?
Это болезнь или он просто устал?..
Устал, устал, устал…
Даже сны становились спрессованными, обыкновенными. Закрой глаза и попадешь в город, где все улицы знакомы. Но не потому, что это город существует, а оттого, что он снится тебе почти каждую ночь.
К своей работе он испытывал широкую гамму чувств: от волнительной любви в начале своей карьеры, до бессильной злобы, ненависти.
Может, и рад он был бы сменить свой род занятий. Но как иной вор не умеет ничего, кроме как воровать, так и Бойко не знал иной работы, кроме сыскарской.