Впрочем, какая-то польза от управы все же была. Худо-бедно заработал отдел народного образования, в санитарный отдел врачи полевого госпиталя стали передавать перевязочный материал и не слишком просроченные лекарства.
В самой управе Кирьякулов самоназначил себя главой иного отдела, почти по своему профилю: культуры и просвещения.
Почему-то немцы под просвещением понимали все больше пропаганду.
…Часто в здание привозили перевязанные шпагатом тюки с листовками и газетами, кои надо было распространить.
- Куда складывать? – спрашивал посыльный.
- Да чего уж там, давай сразу к печке, - отвечал Кирьякулов. - Чего два раза перекладывать?
Агитматериал, в отличии, скажем, от провианта, поступал регулярно. Распространялся он в тот год бесплатно, да и, по большому счету, даром никому не был нужен. Сбили стенд, на который стали наклеивать номера газет, к нему прибили ящик, где лежали листовки, прокламации. Но Кирьякулов, аккуратно наклеив очередной номер газеты, прокламаций клал всего-ничего, дескать, народ активен и уже все разобрал.
Остатком макулатуры растапливал печь.
Столовым ножом Кирьякулов взрезал шпагат. Пачка будто оживала, набухала. Прежде чем скомкать и запихнуть лист в печку, бургомистр все же пролистывал номера, пытаясь выискать что-то интересное. Такое изредка все же случалось. Например недавно одна статья вызвала у кого-то смех, у кого-то недоумение. Рассказывалось о подъеме производства в одной артели Киева. Журналист убедительно писал о том, что товар востребованный, производство расширяется, имеется пакет заказов. Все бы было хорошо, если бы артель эта не производила гробы.
Но в данной партии макулатуры не имелось ничего разэтакого.
«Жид, жид, жид… Жидомасоны, жидокоммунисты…» - неслось со страниц газет.
- Да кто поверит в эту чушь?.. – спрашивал Кирьякулов. – Я вот при слове «еврей» вспоминаю своих соседей, Пельцманов. Так у их сына, Ильки, костюма приличного не было. Когда на свидания ходил, так забежит ко мне в музей, просит, мол, дядь Аркадий, дай костюм на вечер… Ну и показывает на витрину, где костюм висел, который сам покойный товарищ Миронов носил…
- Ну и?..
- Ну и смешно становится – какой из Ильюшки масон или тайный владелец мира?.. – Кирьякулов тяжело вздохнул и продолжил. - А вот костюм жалко…
- Что, так и не дали Ильюхе костюм?
- Давал, отчего не дать… Он его и погладит, и в чистку снесет, если что. Я через неделю после того, как немцы в город пришли, костюмчик на толкучку снес. Зря ведь – особо в том не нуждался. И отдал его за бесценок…. А он бы вам подошел, Владимир Андреич… Вы с ним…. С покойным-то, одного сложения…
Бойко покачал головой и улыбнулся: у него уже был один костюм с чужого плеча, из лагеря диаметрально противоположного…
Кирьякулов вбил гвоздь в стену, стал вешать на него портрет Гитлера. Повесив, задумчиво остановился.
- Интересно, что там с ним сейчас?..
- С кем? С Гитлером?..
- Да ну вас, Владимир Андреич!.. С Ильюхой, с Пельцманом… Его родителей немцы ведь за городом расстреляли… Хорошие люди, были, царство им еврейское небесное…
-//-
В советские времена Кирьякулов что-то доказал, что-то откопал. Его научные работы цитировали вроде бы даже за рубежом. Казалось бы, ему светит должность повыше, если не в столице, то хоть кафедра в каком-то городе покрупней: в Ленинграде, в Киеве, можно даже в Харькове, но это уже грабеж.
Ни шиша.
Кирьякулова все же назначили директором музея. Но не в столице, а в Миронове, и не центрального, а дома-музея товарища Миронова, который в этом доме родился, затем купаясь нетрезвым на здешнем пляже. Утопленника похоронили здесь же, а город переименовали в его честь.
Не то, чтоб Кирьякулов обиделся на это назначение, но кукиш в кармане скрутил крепкий.
И если в краеведческий музей народ не валил толпами, то в дом-музей вообще редко кто вообще заходил: может, заскочит парочка, которая спасалась от дождя, или пионеров приведут, чтоб занять внеклассные часы. И тогда Кирьякулов водил экскурсии, рассказывая истории про вещи обыденные: вот стол, где он ел, вот буфет.… Вот кровать, в которой будущего революционера, возможно и… Хм… Это пионеров не касается…
Эвакуировать музей, конечно же, не стали, но даже после того, как немцы вошли в город, Кирьякулов прилежно ходил на работу, открывал двери ровно в восемь, в пять вечера или чуть раньше закрывался…
На третий день оккупации в город прибыли селекционеры-оценщики. Они изъяли что-то в краеведческом музее, заглянули и в дом-музей к Кирьякулову.
Попили чай, подивились хорошему знанию немецкого языка смотрителя музея, внимательно осмотрели экспозицию, но, сославшись на неценность экспонатов, ничего не взяли. Однако велели оставаться на месте.