Чтоб украсить стол, оборвали клумбу перед театром.
Штапенбенек, как старший по званию, читал приветственный адрес. Был тот написан на листе картона, украшенном различными вензелями и узорами. Вероятно, если бы оберстгруппенфюрер напрягся, он бы смог прочесть текст и без бумаги: каждый день рождения он читал одни и те же слова, менялась только цифра и имя с фамилией.
Но он улыбался, улыбались и все остальные.
Только вот у Ланге улыбка получилась натянутой.
- Danke… -сказал он, принимая адрес.
А про себя подумал: «Какая же пошлятина».
Извлекли и подарок: самовар с медалями, хоть и помятый, но надраенный до блеска:
- Was fur ein Schatz[1]! - все так же улыбаясь, выкрикнул Ланге.
А про себя подумал: «Где они откопали такую дрянь».
Действительно, все дарили всякую гадость. Лишь знакомые из Абвера, милейшие люди, подарили ему ящик ракии. Однако ее пришлось тут же выставлять на стол. В условиях, максимально приближенных к боевым, все спешили напиться.
В углу с трофейной шеллачной пластинки граммофона задушевно врал Лидбелли:
«…I love Irene, God knows I do, I'll love her till the seas run dry But if Irene should turn me down, I'd take the morphine and die…»[2]
Из присутствующих мало кто знал английский, но отчего-то песня была понятна без перевода.
- Es ist notwendig untermensch, und wie Er singt,wie Er singt. [3]
Когда празднество перевалило за половину, и гости стали занюхивать водку цветами, потребовали тост от именинника. Отто встал, подумав про себя: «Ну как же вы мне надоели…»
А вслух сказал:
- Bin sat von euch !!![4]
Поднялся и ушел.
Это мало кто заметил.
Праздник продолжался.
-//-
От дежурного Ланге набрал первый пришедший на ум номер. К телефону долго не подходили. Наконец, взяли трубку.
- Да… - ответил голос усталый, тихий, но вполне знакомый.
- Да?.. – удивился пьяный Ланге.
И тут вспомнил, это голос определенно принадлежит Бойко.
- Владимир, где вы?..
- Глупый вопрос. У себя в управе… Вы же мне звоните.
- Логично, - согласился Ланге. - Тогда мы идем к вам. У вас есть закуска?
- Тоже глупый вопрос. Конечно же, нету…
- Но это не беда. Минут через семь…. Семь с половиной…. Откройте дверь – мы идем…
-//-
И немец пришел.
Пришел с двумя бутылками: с початым шнапсом принес крепчайшее английское виски.
До управы его сопроводил дежурный фельдфебель. Он же по дороге надергал с грядок палисадников всякой зелени: лука, чеснока, щавеля. От себя добавил горбушку хлеба и небольшой кусок колбасы. Ланге требовал, чтоб фельдфебель остался пьянствовать с ним, но тот лишь пригубил шнапс и, сдав Ланге Владимиру, отправился назад в комендатуру.
- Пришли? - спросил Бойко у Ланге, хотя факт его появления уже можно было считать состоявшимся.
Тот уловил недовольство в голосе подчиненного, но в ответ улыбнулся блаженной пьяненькой улыбкой:
- Да бросьте вы, Владимир! Наверняка, реши вы усадить за стол всех, кого любите, вы останетесь за столом в одиночестве. А то и сами не сядете. Потому что сами себя не любите…
Бойко поморщился – немец был прав. Но он в этом не признался, а ответил вопросом:
- А у вас много бы так село за стол?
- Много, - кивнул Ланге. - Но не здесь, а в Германии. Впрочем, в любом случае, сегодня слишком хороший день, чтоб оставаться трезвым.
- Уже ночь…. Причем глубокая. Вероятно, уже комендантский час. А завтра на работу.
- Да ну вас! Какая работа! Никуда я завтра не пойду. И вы можете на работу не выходить! К черту субординацию, к черту дисциплину! Они остались в Германии! Так что, мы будем пить?..
Бойко печально покачал головой, закрыл входную дверь в Управу и пошел по коридорам в свой кабинет. Ланге последовал за ним.
На столе валялись старые газеты, связки рукописных бумаг, журналы. Пользуясь личными связями и служебным положением, Бойко занял их в городском архиве. Будто бы он ностальгировал по минувшим временам. Однако же он что-то из них выписывал в тетрадь.
Когда вошел Ланге, Бойко тетрадь в ящик стола смахнул первой, затем убрал бумаги, аккуратно сложил их в углу комнаты. Поверх полированной столешницы положил еще довоенный плакат. Таких в архиве имелась целая кипа, и в них архивариус заворачивал книги.
На плакате был изображен улыбающийся малыш то ли с ложкой, то ли с погремушкой. Внизу плаката шла надпись «Наши дети не должны болеть поносами».
- Что за бред?.. – опешил Ланге. - Ну что у вас за страна такая. Это что у вас, с разрухой и голодом закончили бороться – и все на поносы? Вероятно, съезд какой-то собрали, устроили курсы по обмену опытом…
Когда садились за стол рукавом Бойко зацепился за гвоздь, зачем-то вбитый в торец стола. Ткань рубашки треснула.