Бойко сел на сиденье справа, у окошка. Кроме него, в салоне никого не было. Он постарался вспомнить, когда последний раз ездил трамваем – получился конец июня, когда он ехал в военкомат…
Этот трамвай был нелогичен, неуместен, а потому и прекрасен.
И трамвай ехал, грохоча на стыках, позвякивая колоколом. Ехал с ярко освещенным салоном, хотя вокруг стояли спящие дома, уличные фонари, выключенные из соображений не то светомаскировки, не то из экономии.
Трамвай шел на запад, скоро он перевалил через мост над Гайтан-рекой и въехал в Кантемировский район, на Кантемировку.
Но никто тот трамвай не видел – некому было. И расскажи жителям города, что ночью улицами колесил настоящий трамвай, никто бы и не поверил.
Но звон трамвайный врывался в их сны, им снилось, что за окнами весна, мир… Что завтра на работу, а этот дурацкий трамвай не дает спать…
Спокойного сна…
[1] Фраза с «механическим пистолетом» кажется немного шероховатой. Но следует помнить, что оружие, именуемое у нас пистолет-пулеметами, в Германии именовались Maschinen Pistol. Именно эта аббревиатура заложена в обозначение немецкого MP-40. Он именуется в народе как «Шмайсер», хотя Гуго Шмайсер создал другой пистолет-пулемет MP-18, а MP-40 разрабатывал такой себе Фольмер. Теоретически немец вместо литературного перевода мог использовать дословный, тем паче, что он имел дело больше с пистолетами, да и вопреки художественным фильмам, немецкие солдаты были часто вооружены карабинами.
[2] Прошу прощения за деструктивные подробности. Пока я писал этот роман, я ел, пил – кофе, чай, пиво, самогон, ходил в туалет. Ума не приложу, отчего подобным нельзя заниматься героям этого повествования.
У оружейника
У города Миронова было множество пригородов. Их названия особой оригинальностью не отличались – Новоселовка, Волонтеровка, Черемушки, Пятихатки. Еще вокруг города в старые времена появилось множество греческих выселок. Молодые переселенцы свои новые городки именовали совсем так же, как назывались города, в которых они родились: Феодосия, Керчь, Крым.
Хуторки разрастались, становились селами. Рос и город, то и дело включая в свои границы то один, то другой поселок.
Но имена районов оставались неизменными, если только их не переименовывали в имя какого-то руководителя партии или, что обидней, в честь какого-то юбилея.
Где-то посредине меж Мироновым и Новой Феодосией еще до революции выбрали место для свала отходов металлургии – шлака. До войны на шлаковую гору с завода где-то раз в три часа ходили составы. Расплавленный шлак сливали, и даже днем зарево было видно за десяток километров, а ночью оно и вовсе отражалось в небесах, казалось, облака наполнены огнем, они горят.
Рельсы проложили чуть дальше и замкнули в кольцо под Новой Феодосией. В поселок стала ходить «кукушка» - пригородный поезд в четыре вагона с локомотивом – паровозом-танком.
Когда немцы вошли в город, путь оказался разрушен в трех местах – два раза по полотну отбомбился пикирующий бомбардировщик, да при отступлении успели взорвать мост над шоссе. Еще в одном месте немецкие саперы нашли фугас – вытащили его «кошкой» и рванули в овраге.
Но, восстановив полотно, немцы его использовать не стали – шлак сваливали на заводском пустыре, благо объемы сталеплавильного производства были поменьше, чем до войны.
Соответственно, вагоны «кукушки» остались на запасном пути возле самого заводского забора.
Кроме железнодорожного полотна к Новой Феодосии вело три автомобильные дороги, но все они после дождя превращались просто в болото. Средняя, к тому же, петляла через сады, кои охраняли стаи одичавших собак. Даже днем ею пользоваться было страшно.
Железная дорога шла по насыпи и всегда оставалась сухой да безопасной.
Колесник вышел по ней в сумерках, планируя к темноте быть в Феодосии. Шел, перекинув через плечо пиджак и надвинув кепку на затылок, – будто рабочий возвращался домой, пройдя ту заводскую проходную.
Но, дойдя до Феодосии, Сергей в поселок входить, не стал, а, пройдя мост, тут же свернул на Набережную.
Впрочем, только того и названия, что Набережная. А так – дорога, местами совмещенная с пляжем и дома только с четной нумерацией.
А еще речка степная, медлительная, и берега, изрядно поросшие камышом, лягушки да гуси.
Влюбленные здесь, правда, тоже ходили - но и любовь в подобных местах совершенно иная, нежели в городах с реками, берега которых забраны в каменную броню.
Здесь если девушку пропускали вперед, то только для того, чтоб осмотреть ее со спины и ниже спины.
Никого не встретив, Колесник прошел вдоль берега и, перепрыгнув канаву, подошел к нужному двору.