Из дома Слава толком не выходил, так-как передвижение на костылях зимой ему давалось с большим трудом. Хоть у него и был протез ноги, его он надевал только в особых случаях, когда шел на какие-то важные мероприятия. Если же это был поход в магазин или за «терапией», то его он частенько оставлял дома. Жил он, к слову, недалеко от меня, на пятом этаже в панельке. Практически сразу за его домом Троещина заканчивалась и было лишь ведущее на Бровары поле. Когда я с центра приезжал на конечную, то всегда проходил мимо его окон. Сколько его помню – он чуть ли не жил на кухне. Постоянно курил там, слушал радио, разгадывал кроссворды. Когда я был у него в гостях, он делал все тоже самое. Годами. Человек вышел из тюрьмы, но тюрьма так и не вышла из него. Если я был у него дома, мы тоже сидели на кухне. Гоняли чаи, беседовали и курили. Всегда возле окна с видом на поле. А теперь в его квартире были зашторены все окна.
Когда мы навестили его с Коляном, он начал рассказывать нам весьма странные наблюдения. С его слов каждый вечер на поле он начал замечать людей, который стояли там неподвижно и смотрели в сторону его окон. С наступлением темноты, эти люди становились бесами и звали его к себе. Слава еще с молодости был религиозным человеком, а после всех тягот судьбы, стал фанатично верующим. В отличии от нас с Коляном, он считал, что все что с ним случилось – это плата за грехи его.
— Бесовской это пластырь! Чувствую…, и они это чуют… бесы эти…
Мы снова уговаривали его выйти из теста, но Слава продолжал повторять что ему нужны деньги.
Разговоры с ним давались мне все с большим трудом. Было откровенно страшно слушать его рассуждения.
Слава уверял меня, что когда он засыпает, то эти бесы пробираются в его квартиру, крадут его протез и гуляют с ним по городу. Он показывал мне на нем ссадины, которых там до этого не было, следы от потушенных сигарет и грязи. Ему казалось, что его протез воняет паленым. Что бесы пытаются сжечь его и не успевают это сделать до рассвета. Он все больше молился и ждал дня, когда с него снимут пластырь, чтоб получить деньги и уехать к родне с области в село. А ждать ему на тот момент оставалось немало, ведь прошло всего десять дней из тридцати.
На двенадцатый день, когда я навещал его, у него на этаже, снаружи под дверью стояла тройка пакетов на выброс, в которых лежали альбомы с фотографиями. Слава вдруг обнаружил, что бесы на всех фотографиях ампутировали ему ногу, и даже на детских фотографиях он теперь был без ноги.
Открыв школьные альбомы Славы, я с ужаснулся - это действительно было так. Даже на совсем детских фотографиях, где Слава был еще младенцем, у него вместо нормальной ноги везде будто нога от куклы был пластиковый протез. Как такое возможно я понять не мог, и стоя там даже сам уверовал в бесовщину, от чего под пластырем на моем левом плече неприятно защипало кожу.
Слава стал очень зашуганным, боялся даже мне открывать дверь, когда я его навещал. Разговоры с ним давались мне все более труднее. Он показывал мне фотографии своего протеза, который он утром обнаруживал на крыше дома напротив. Фотографии каких-то одетых во все черное людей, которых он регулярно наблюдал у себя под окнами. Фотографии пустых комнат в своей квартире, где, по его словам, «кто-то был». Слава начал терять рассудок, и нив какую не хотел расставаться с сводящим его с ума пластырем. Тогда вместе с Коляном мы всё решили: один держит, другой срывает. Когда на следующий день мы решили воплотить это в жизнь и начали «крутить» Славу, он как-то неестественно сильно сопротивлялся. Колян стянул с него свитер и замер. Пластырь на плече Славы отсутствовал.
— Стащили проклятые бесы…
Вместо этого на его плече была черная язва с сотнями фиолетовых вен, которые расходились во все стороны. Слава рыдал.
— Проклятые бесы… украли пластырь бесы проклятые…
Мы допытывались у него как так вышло, но Слава не переставал повторять одно и тоже:
— Бесы проклятые…
Рыдая, он попрыгал в соседнюю комнату, затем также прыгая вернулся и явил нам свой оплавленный и черный протез.
— Вы же сами все видите, они мой протез надели и в нем гуляли по Аду, вы же видите, как он от его раскаленной земли оплавился весь…
Его протез вонял жженой резиной и сажей и был весь черный.
— А теперь они и пластырь стащили… Скоро и меня в Ад потащат за собой… Дурак я! Бесовской это пластырь был! Не надо было соглашаться с самого начала! Чувствовал я нехорошее, душой чувствовал и не послушал себя… а теперь придут за мной… мало им протеза… чую я в Ад меня они утащат… за грехи мои… чувствую я… идут за мной…