Такие раздавленные крышки от напитков в стекле, в моем детстве стояли на одном ряду с наклейками, вкладышами и фишками с покемонами. Только все это имело непосредственную ценность и впоследствии уносилось домой, а раздавленные трамваем крышечки, они же «железные фишки», оставались во дворах и всегда были где-то спрятаны. Испытанное мной чувство было странным не по тому, что напомнило о детстве, хотя и это тоже, а из-за нахлынувшего на меня наваждения от взгляда на эту крышечку. Мне почему-то вспомнился домашний номер одного моего старого друга детства, который умер шесть лет назад от того момента, и помнил я это одинаково что сейчас, что тогда. И вот я никогда не смогу объяснить это: вот я не помню фамилии многих своих одноклассников, но до сих пор помню их домашние номера телефонов. Так и друга своего словно одноклассников до момента нахлынувшего озарения будто не помнил, а как раздавленную крышечку поднял, так сначала номер его домашнего телефона вспомнил, а затем и его самого. Да так вспомнил, что подурнело мне жутко, и от чувства этого дурно и сейчас, хоть далее куда более много странного случилось, а тогда еще не произошло, хоть и помню я это теперь как все вместе. А там я и друга вспомнил, и номер его, и друга вновь вспомнил, только уже и еще живого, хоть и умер он от того дня шесть лет как уже. Вспомнил как его как сон и наваждение и даже сейчас нехорошо писать все это, ведь мысли продолжают путаться и убегать, а мне нужно все рассказать и ничего не забыть иначе назад уже не вернуться. Я вспомнил своего друга Макса, как во сне, ведь не мог живой он ко мне приходить. Вспомнил что это он дал мне эту крышечку, и разговор, который как наваждение в памяти ниже приведу:
— Привет братан, - сказал мне Макс и прошел на кухню. В его руках был пакет с пивом, содержимое которого быстро перекочевало на стол. Чипсы, сушеная рыба и, собственно, само пиво.
Хоть Макс и умер шесть лет уже как давно, но там мне он живой. Память сопротивляется - то забудет его отражение в окне сделать, то весь стол на одного накрыт.
— Слушай, - говорит Макс, — Я тут недавно с Ростиком пересекался, он мне такое рассказывал… Жесть одним словом, - многозначительно закачивает Макс, а я пытаюсь вспомнить что за Ростик и там же об этом интересуюсь. — Ну Ростик, ты что гонишь? Ростик с соседнего двора, одноклассник Левы, футболист, который.
— А-а-а-а…
Хоть я и делаю там вид что помню, но внутри лукавлю. Я знаю, что он умер еще раньше, и три года его уже как не было до смерти Макса, как нет и Макса уже шесть лет, как и говорить он со мной не мог, как и уж тем более вспоминать того, кто умер как живого.
— Ростик недавно приходил ко мне и дал вот это, - говорит Макс и достает из кармана раздавленную трамваем крышечку от «Пепси». — Помнишь такие?
— Помню, - я взял в руки крышечку и покрутил ее между пальцами.
— Слушай, а ты вот хорошо помнишь Ростика? Ну просто у меня такое странное чувство понимаешь, что вот… ну знаешь как бы… ну что я типа помню, что он несколько лет назад умер, но при этом он живой…
— В смысле? – спросил я и сам удивился своему вопросу. Стоило мне дотронуться до крышечки, как все воспоминания о смерти Ростика исчезли, но при этом каких упоминай его в жизни не добавилось. Он был подобно насекомому, застывшему в янтаре, и вся его жизнь, странная и застывшая, которой у него быть не могло, проносилась перед моими глазами. Слепленная из всего его прожитого опыта. И не помнил я что он умер и что возраста ему как мне должно быть. Его очевидная для меня жизнь была примерно следующей: утром он шел в школу и сидел там, будучи моим ровесником с пятиклашками за одной партой, потом курил за гаражами, далее к обеду приходил в институт, а после него непременно гонял во дворе в футбол.