интернет. Интернет, к слову, действовал на местных очень таинственным и самобытным образом. Тоговские жители, дорываясь до любых сайтов, под разными псевдонимами, впадали в подобие свободного письма, оставляя в информационном поле длинные, таинственные послания. Часть этих посланий быстро перекочевала на темную сторону интернета, так как даже поверхностного знания рядового хакера было достаточно, чтоб через эти послания открыть информационный портал в педофильскую преисподнюю. На этом история Цимбалюка скорее только начинается. Зона куда он попал, за эти страшные годы обросла странными обрядами и поверьями. Когда на кону стояло выживание, «понятий», как таковых не осталось, на их место пришла странная мистическая иерархия, которую Цимбалюк практически сразу возглавил. В постоянной сырости двадцать третьей зоны, на стенах тюрьмы развились уникальные грибные споры, которые впоследствии горсть химиков, в тяжелых условия смогла приспособить к ферментации уникального вещества. В смутные времена безвластия, на тоговскую зону попадали все подряд, так что вся тоговская редкая интеллигенция и образованные умы, практически первыми оказались вне воли. Но даже это не помешало им соответствовать пусть и в сложных условиях, своему теряющемуся естеству. Вещество, полученное благодаря редким особенностям тоговской воды, сырости и череде кустарных экспериментов, вскоре само выбирало кому жить, а кому умирать. В часы предсмертной агонии, зона замирала и вслушивалась в крики и возгласы, принявшего в себя тайный отвар. Это же вещество впоследствии делило зону на две иерархии, так называемую «Жизнь» и «Смерть». Умерший ведал загробный мир и диктовал мертвым, а редкие единицы выживших, принимались в ряды «Жизни», и выполняли только их функции. Над «Жизнью» и «Смертью» властвовали «Наблюдатели». Их роль созерцать эти два явления и трактовать все тем, для кого они сейчас наблюдают. По степени таинственности, зона вскоре стала закрытым духовным обществом, которое было намного выше института церкви и науки. Человек оставлял бытие, разрывал социальный контракт и делал за будущее знание оплату через преступление. Сам факт преступления был умственной конструкцией, отвергаемой в первом приложении «Жизни», но трактуемой как подпись «Смерти», через влияние на поле мира. Они отвергали все что было до них, и довольствовались абсолютными формами, поэтому учение часто выливалось в нечто аскезно-извращенное, но не подвергаемое сомнению. Свои умозрения, редкие образованные умы, оставляли шрамами на своих телах, сложной придуманной цепочкой шифров, которые по их кончине срезались и пройдя череду трудных преображений из подручных средств, становились неразрушимыми, после чего подобные «страницы» вшивались в книгу, которую теперь полагалось хранить Цимбалюку. Сейчас же, в полной мере, ему позволили торжественно существовать и смотреть в обе бездны: «Жизни» и «Смерти». Бездны эти все больше поглощали саму суть природы Цимбалюка, так что после очередного сеанса наблюдения, ему приходилось собирать реальность по кусочкам. Скитаясь долгими вечерами от одного сознания к другому, пытаясь понять: кто он? Тоговка, приютившая его в одно время, которая также была добра к нему и в другое, даже сейчас оставалась к Цимбалюку благосклонна. В те мгновенья, когда он собирался оставить ее позади, пытаясь осознать, где за всем этим он сам. Цимбалюк смотрел уже на Цимбалюка, понимая, что его отдельные заботы ничто, а за всеми ними, он тоже не более чем внешний мир, который злое «рождение» облепило мясом вокруг его вечного «внимания». Сложные и пристальные взгляды пробивались к его сознанию - первая книга гласила: «Стен нет». Узрев такую грустную истину, он продолжал просыпаться в окружении несуществующих стен, смотря наружу через маленькое окно, ожидая при этом все более сложных испытаний и истин. После прочтения второй книги, Цимбалюк осознал, что за «стенами» тоже ничего нет. Цимбалюк продолжал наблюдать за тем, чего нет и все также оставался спокойным. Третья книга отвергала «Жизнь» и «Смерть», и была предназначена только для «Наблюдателей». Четвертая книга, завуалированными оборотами, дала понять ему, что сам Цимбалюк и является этой не расшифрованной частью текста. (Удивленно смотрит), видит, как за порогом времени едва различимым потоком света, все яснее становится виден его же силуэт. Сил разобрать откуда он смотрит на самого себя не остается. Тусклый свет становится явным и постепенно, умывальник, грубые углы камеры и нара, начинают терять свои черты. Силуэт Цимбалюка делается размытым. Он вглядывается в него и погружается в цепочку одинаковых повторений, за которыми всегда одинаковый и непрерывный момент сейчас. Ему не на что полагаться, момент «сейчас» не успев стать будущим, тут же превращается в прошлое. Пройдя через исчезнувшие стены, Цимбалюк направился в сторону единственного существовавшего в эти секунды места. В сторону сияющий чернотой тоговских посадок. На остатках эха информационного шума, проявлялось то, что было за восприятием как «явлением». В танце безумной вечности, первыми угасающими звездами ему предстали скованные грубым саркастическим видом, тоговские девятиэтажки. Они опошляли приличный бескрайний вид своей канувшей в лету урбанистикой потенцией. Плиты, из которых состояло здание, смиренно рассасывались, как сложные химические соединения в клетках мозга строителей, повсеместно нюхающих клей, для пролетарского единение в те далекие и светлые года. Огромный карьер, на котором когда-то самозабвенно трудился Цимбалюк, бессмысленно моргал, парализованный, словно свалившийся с вечности, будто осознавая, что сейчас исчезнет и ничему во вселенной до него нет дела. Исчезала и двадцать третья зона. Тихим, порядочным молчанием. Делала она это прерывисто, вспышками своего последнего образа, словно посылая в далекие глубины непостижимого, зеркальный тюремный шифр. На пресловутой тоговской скотобойне, происходила «обвалка» уже не только крупного рогатого скота и свиней, и под пошловатый ужас обвальщиков, наблюдавших за разложением материи на «ничто», завод разбирался на кости, мясо и жили, а все остальное потекло в исчезающие стоки тьмы.