Недавно я наткнулся на видео про черные дыры. Там утверждается, что, если человек попадет в черную дыру и она начнет его засасывать, для внешнего наблюдателя, он будет находится на одном месте. И я сразу вспомнил Артема. Его застывшее выражение лица. С годами оно не изменилось и на каплю. Он все также кричит мне и бум, его больше нет. Или нас для него больше нет. Что это вообще за состояние, когда ты висишь в воздухе, растянутый на несколько десятков метров в пространстве и вроде как исчезаешь? Неужели он будет так исчезать целую вечность? Целая вечность в плену у явления, которому нет названия в науке и природе. А что будет после того, как «прибор» умрет? Неужели Артем просто исчезнет, вместе со всеми теми точками, которые обнаруживал «прибор» в пространстве. И что будет с ним, когда он избавится от влияния наблюдателя? Это меня немного пугает, ведь вместе с ним, внешнего наблюдателя лишатся и все те хрени, которые были простыми точками на экране. Что будет тогда? Пространство просто выплюнет шестнадцатилетнего Артема и все будет как раньше? Сомневаюсь.
Вечер давно закончился. Утром я был там в последний раз. «Прибор» больше не подает признаков жизни. «Высветить» Артема у меня так и не получилось. Его больше нет. Я собирался дописать эту историю вечером. Уже глубокая ночь и я продолжаю писать. Только после того, как «прибор» окончательно сдох, я вновь вспомнил рассуждения Деда про пустоту. Про то, что ничего не может уйти без следа, и если Артем из нашего мира исчез окончательно, то значит его место должно занять что-то пропорциональное и совершенно иное. И вот эта мысль никак не дает закончить мне текст.
Игорь Гофман был прав
Была у меня какая-то совсем далекая родня, о которой что мать, что батя вспоминать вообще не хотят. Порой люди хвастаются своими первыми детскими воспоминаниями, в духе: «Помню желтый велосипедик и теплый лучик солнца на моей руке – и вот этот беспрерывный сон, который миг назад был абсолютно всем останавливается и мне четко становится ясно – все это осознает «Я». Я понимаю, что «Я есть»».
У меня не было такого сентиментального опыта. Детство мое было бедным, родителям приходилось очень много работать и ездить в командировки. Мои дедушки и бабушки по обеим линиям умерли еще до моего рождения, и из всех, кто мог за мной смотреть, была та самая далекая родня.
Даже сейчас, спустя столько лет, у меня нет четкого понимания кем они мне приходились. Вроде это была семья какой-то моей двоюродной бабки – х** знает. Помню только, что они все были пиз*** какими ненормальными. От этого и мое первое воспоминание можно назвать наглухо еб***тым.
Вот, собственно, и оно:
Я в небольшом зале. Передо мной окно, диван, стол, множество табуреток и старый ламповый телевизор. Дом одноэтажный и сельский. Подойдя к окну, я захожу за белую тюль, залажу на табуретку и оказываюсь возле заваленного хламом подоконника. Под окнами небольшой садик и длинный, до самого забора на горизонте огород. По всему подоконнику валяются какие-то лампочки, гвозди, проволока, прищепки, мотки ниток. Отдельно от всего, в самом углу стоит тройка чего-то, что визуально напоминает иконы. Я беру одну из них и начинаю ее рассматривать. Выглядит она жутковато и непонятно. Деревянная дощечка, многократно обмотанная снизу и сверху ржавой проволокой. Сама проволока удерживала на этой дощечке огромное количество всевозможной гадости. Небольшие косточки, перья, сухие веточки, корешки, крысиные хвосты, длинные, бурого цвета ногти, птичьи клювы и большие, будто человеческие зубы. По краям, со всех сторон вбиты толстые гвозди. Вместо ликов святых - следы копоти. Каждое лицо будто выцарапывали и выжигали над огнем. Позади меня, за тулью, появляется кто-то из той родни, которая за мной смотрела. Скрипит пол и слышны шаги. Мне по-прежнему не видно кто там. А затем звучит резкий, полный злобы женский голос:
— Поставь на место! Они все равно тебе не помогут!
Этот резкий крик производит на меня сильный эффект. Мне страшно. Неуклюже я пытаюсь поставить подобие иконы обратно и тут же одергиваю руку. Все мое сознание заполняет невыносимая боль. По краям дощечки струйкой бежит словно переспелая, неестественно красная кровь. Стекая, она не капает вниз, а все той же ровной струйкой движется к центру дощечки. Дальнейшее как в тумане.