И вот это мое первое воспоминание.
С того дня я и начал себя осознавать. Вернее, ту непонятную и страшную череду событий, которую все зачем-то, словно сговорившись между собой называли «жизнь».
Х** его знает сколько мне тогда лет было. Четыре, может пять. У меня есть подозрение что это далеко не первое мое воспоминание, но именно его я помню последовательно. Все что было до – в моей голове выглядит как череда несвязанных между собой эпизодов. Там, к слову, после моего пореза начался тоже полный сумбур. На удивление его я помню хорошо, но сомневаюсь в реальности того, что было дальше.
Когда моя кровища наконец перестала впитываться той дощечкой, она начала капать на пол. Это вывело из себя наоравшую на меня женщину окончательно и она, схватив меня за шиворот поволокла во двор. Как только она вытолкнула меня за порог, позади послышался хлопок входной двери и с того дня я ее больше не видел в доме.
Я помню, что мне было нехорошо, но помню это не как свое состояние. Будто это не мне стало плохо, а окружающему миру вокруг. Хоть кровь перестала идти, рука очень быстро набухла и болела не менее сильно. При всем зное летней жары, меня пробивала дрожь от холода. Кроме той женщины из взрослых никого вокруг не было, так что до самого вечера я бездумно лазил по двору, пока не настала ночь. Вот тогда она появилась вновь. С приходом холода. Из ночной темноты.
Она носилась по огороду, в белом одеянии, расставив руки в стороны и пела. Уже будучи взрослым, я видел много фильмов ужасов, но настолько пугающей песни мне не доводилось слышать ни в одном из них. Представьте гору и бесконечное поле, усеянное человеческими останками. Груды скелетов, грудные клетки, где торчат оголенные ребра, подобно разбившимся о скалы кораблям. Внутри них вместо кораллов и водорослей, ползают сотни бесшумных пауков. Они плетут сложные узоры. Создают свою пелену. Поверх бесконечного числа черепов и костей, очень медленно вырастает белое одеяло. От этого все выглядит так, словно тут падал снег. В месте, где никогда не наступит весна. И, как и любому наваждению этому месту был уготован свой ветер пробуждения, только он не прогонял случившийся сюжет, а играл на нем, словно на музыкальном инструменте. Создавал свою ужасную и пугающую музыку. Проносясь внутри покрытых паутиной черепов и ребер, через пустоты внутри горы из костей. Вот именно это я вижу, когда вспоминаю ее пение.
В ночной темноте ее одеяние было ослепительно белым пятном. Как отдельная, ведомая чем-то дурным ожившая луна, сошедшая с неба. Я не понимал – снится мне это или нет. Вокруг нее носились летучие мыши и как разодранные одежды огородного пугала перед грозой, они тихо хлопали своими крыльями. А она все пела и кружилась, унося за собой какую-то важную часть темной ночи. Лишь только когда она приблизилась к дому и месту, где был я, мне стало очевидно – она парит над землей. Летает как приведение. Тогда позади меня прозвучал спокойный и безразличный голос. Это был человек с четырьмя шишками на голове.
— Видишь ее, да?
И я что-то неразборчиво ответил. Не помню что. Закурив, он пошел в ее сторону и кружась, она сделала так, что они исчезли.
Утром откуда-то с улицы появилась другая родня и понесла меня в дом. К рассвету у меня была высокая температура и рука, распухшая до размера ступни. Я не помню кто это был. Ни лиц, ни голосов. В больницу они меня не повезли, а начали лечить всякими народными средствами и компрессами из трав. И все слилось воедино.
Та женщина, которая сказала мне жуткие слова, когда я стоял у подоконника, была одной из жительниц дома, но отныне я слышал только ее жуткое пение по ночам. Помимо нее были две сестры бабки, дед, который почему-то постоянно лежал где-то на полу и мужик с четырьмя шишками на голове, которого я видел в первую ночь. Когда сестры бабки ссорились еще при свете дня, то одна проклинала другую и накрывала зеркало огромным красным одеялом с ромбом посередине. После этого до самого утра бабки сестры друг друга избегали. Деда почему-то все не замечали. Лежал он либо на проходе, либо где-то возле кроватей. Всего один раз вечером, перед тем как потемнело, я видел деда на улице, его торчащие из огородных зарослей ноги, в остальное время он лежал где-то дома. Мужик с четырьмя шишками всегда приходил ночью и курил во дворе. Несколько раз он подходил к окну и неприятно скреб ногтями по стеклу, пытаясь привлечь мое внимания. Когда я спрашивал, что ему нужно, он просил показать ему рану на моей руке. С его появлением она начинала неприятно пульсировать. Его реакция была всегда одинаковой. Начинал он с того, что подносил пламя зажигалки к стеклу, чтоб получше рассмотреть мою рану. В эти моменты и он был виден мне. Его костлявые пальцы и длинные грязные ногти. Осунувшееся лицо, покрытые белой пленкой глаза, в которых не отражалось пламя зажигалки, и четыре шишки на голове. Две небольшие сразу над бровями и две крупные на самой голове. Смотря на мою рану, он начинал водить пальцем по своей ладони, и моя рана неприятно зудела. От этого его лицо становилось окончательно диким, после чего он, жутковато улыбаясь отступал в черноту ночи. Сверкая угольком сигареты, до тех пор, пока напевающая жуткую песню женщина, кружась, не помогала им обоим исчезнуть.