— Таймень! — крикнул Саша. — Ребята, причаливаем!
Причалили возле устья ручья, вытекавшего из зеленого тоннеля, образованного сомкнувшимися ветвями деревьев — черемухи и ольхи. Вода в ручье оказалась кристально чистой и до того холодной, что сразу заломило зубы, когда мы попробовали ее на вкус. На нашей карте-схеме и ручей этот, и хуторок, мимо которого только что проплыли, были обозначены одним названием: Акавас.
Теперь особой нужды спешить у нас не было, появилась еда, пятнистый красавец таймень тянул на глазок на пять-шесть килограммов, да еще окунь-горбач… Решили остановиться на дневку. В сторонке от ручья стояла старая береза, окруженная веселым молодым потомством. Там в тенечке и устроились. (Вернувшись сюда в следующем году, я услышу от старика из хутора, что березки эти — памятного 1941-го года рождения. Ушли мужчины на войну, траву на поляне перестали скашивать на сено, вот береза-вековуха и насеяла потомство.)
Пока Саша приготовил рыбу уже известным читателю способом, мы поставили палатки и огляделись. Угодили мы в прелестное местечко. Это была обширная луговина, простиравшаяся влево от Акаваса примерно на километр. Она с южной стороны ограничивалась горной грядой, изогнутой, как лук, с северной — рекой, сияющей тетивой этого гигантского лука.
Тихо, безветренно. Деловито с цветка на цветок перелетают пчелы, порхают разноцветные бабочки. И вот что замечательно: за все время нашего путешествия ни разу ни днем, ни ночью нам не досаждали комары, не было их и здесь: нет стоячей воды, негде им разводиться. В прозрачном воздухе разлит аромат разнотравья в цвету. Благоухают белые соцветия кашки и куртины душицы. От горных склонов наплывает медовый запах цветущей липы. Словом, дыши — не надышишься.
После сытного — плоть тайменя не уступит курятине — обеда мы валялись, постанывая от удовольствия, на траве, как вдруг рядом с нами объявился мужчина лет за тридцать, по обличию русский, волосы — русые, глаза — синие.
— Привет, ребята! — сказал он. — Можно мне немного посидеть с вами?
— Посиди, мы за это денег не берем, — отозвался хамоватый Стае. — Откуда ты взялся?
— Меня Павлом звать, — представился мужчина. — Я живу тут. Неделю уж людей не видел, поговорить хочется, а то скоро разучусь разговаривать.
— В робинзоны, что ли, записался? — продолжал допрос Стае.
— Да нет. Вон там, возле липняка — колхозная пасека, я — при ней.
— Один?
— Один.
— И давно ты так?
— Третье лето.
— Скучно, поди, одному? Тоска не заедает?
— Что вы! Хорошо тут и за работой некогда скучать. Только поговорить вот хочется. Ладно еще туристы вроде вас нет-нет да появляются. И жена раза два-три в месяц приходит, еду приносит — хлеб, масло, мясо иногда. Мясо и масло в банках в ручье держу, долго там терпят, не портятся.
— И рыбу, конечно, ловишь?
— Чтобы специально, так нет. Поставил в Акавас морду, залетают в нее хариусы и пеструшки, форель по-вашему, в ручье лишь они и водятся. На еду мне хватает, а больше и не надо.
— Слушай, а почему ручей называется Акавас, что это значит?
— Башкиры так назвали. Вы мимо хутора проплыли, там их шесть семей живут. Запасают заготовки для саней и тележных колес, мочало вымачивают, зимой по льду в райпромкомбинат вывозят. Спрашивал у них насчет названия, говорят, правильно-то — Ак аваз, чистый звук, значит. Почему чистый? А вот послушайте… — Павел приложил руки ко рту рупором, крикнул: — О-го-го-о-о!
— Го-го-о-о-о! — отчетливо откликнулось эхо.
Мы стали расспрашивать словоохотливого пасечника, много ли меду дает пасека («Год на год не приходится, но колхоз в общем доволен»), можно ли подъехать к Акавасу посуху («Трудно, но можно. А как бы иначе ульи сюда привезли?»). Оказалось, наверху, по нагорью пролегает грунтовая дорога, с нее можно свернуть в распадок и по руслу высохшего когда-то ручья спуститься к реке на телеге с заторможенными задними колесами, а однажды председатель колхоза и на «газике» съехал.
— Приехать бы сюда будущим летом со снастями! — мечтательно сказал Саша. — Похоже, крупной рыбы тут много.
— Много, — согласился Павел. — В яме возле устья Акаваса тайменей полно. Иногда солнце высветит яму насквозь, и видно: все дно будто поленьями устлано. Должно быть, в жаркое время их холодная вода привлекает. А ниже в струе из Акаваса стая подустов стоит. Заметили, когда приставали к берегу?