— Кто ты, откуда взялся? — спросил я растерянно.
— Меня Саввой звать, живу с Машаней вон в той избе, председатель разрешил, — ответил он, указав на сторожку соседнего с нашим товарищества «Дубки».
В свое время этой сторожкой пользовался охранник Гриша, дудкинский житель, умерший, отравившись паленой водкой, затем — его жена Васена, пока не свалил ее инсульт, затем их сын Костя. После того, как Косте дали квартиру в городе и он переселился туда, сторожка пустовала, руководству «Дубков» не удавалось подобрать подходящего охранника. Но, видать, подобрали все же, то-то я замечал, что из трубы сторожки вьется дымок.
— Сторожем, что ли, тебя наняли? — продолжил я допрос.
— Нет, просто пожить тут попросился.
— А Машаня — это кто? Жена твоя?
— Нет, теленок. Телочка…
— Гм… Ты уж, Савва, не озоруй тут, а то садоводы озлятся, наживешь неприятности, — предупредил я и пошел своей дорогой, а Савва снова принялся ширкать ножовкой.
Той зимой еще несколько раз мимоходом видел я Савву возле сторожки, но не заговаривал с ним, только от нашего охранника, Сани, услышал, что заглянул он к этому странному человеку. Неприхотлив Саня в житье-бытье, но и он поразился, увидев, в каких условиях обитает приблудный бомж. Спит Савва, рассказывал наш охранник, в одном углу на куче тряпья, в другом — теленок; там он, теленок, и мочится, пол уже подопрел, ладно еще печку можно топить, она вытягивает из избы вонь. Чем Савва питается? Получает, оказывается, пенсию по инвалидности, ходит изредка в город за продуктами. Там у него сестра старшая живет, но он к ней заходит не часто, зять его не любит, и Савва отвечает ему тем же…
А весной прошел слух, что какой-то калека каждый день купается в Уфимке, хотя по ней еще плывут льдины. Вот сумасшедший!..
Уже летом, идя с удочкой вдоль по берегу, я набрел на Савву, купавшегося поодаль от людских глаз, в укромном месте, прикрытом зарослями ивняка. Заметив меня, он торопливо выбрался из воды, натянул брюки, и опять мне стало не по себе, когда я увидел его обнаженное тело. На руках, на груди багровели страшные следы от ожогов, ямки на правой ноге наводили на мысль о сквозной ране, причиненной то ли осколком, то ли пулей.
— Привет, Савва! — сказал я, стараясь не выдать голосом свое смущение. — Я слышал, ты в любую погоду купаешься. Не боишься простуды?
— А что ее бояться? Потому и не простужаюсь, не болею, что купаюсь. Только вот рана в ноге покоя не дает.
— Извини мое любопытство, где это тебя так разделали?
— В Афгане…
— М-да…
Помолчали. Мне захотелось продолжить разговор, спросил:
— Что-то я тебя в последнее время не видел, ты все еще в этой сторожке живешь?
— Не-е, вытурили. Машаня пол там подпортила.
— И где ж ты теперь?..
— В «Рассвете» пристроился. Избенку там брошенную с сараюшкой купил, почти даром отдали.
«Рассвет» — товарищество у другого конца деревни.
— Так ведь «Рассвет» эвон где, а ты сюда ходишь купаться…
— Там кругом сады, Машане негде пастись, сюда ее пригоняю. Тут вон сколько лугов, и сена на зиму тут накошу. Только таскаться с косой, граблями, вилами далековато, тяжело будет.
— А ты принеси все что нужно ко мне, будешь налегке ходить, — предложил я.
Объяснил, как мой участок найти, он предложение принял, и мы стали как бы приятелями.
Стал Савва захаживать ко мне, хозяйка моя встречала его приветливо, усаживала за стол выпить чаю, а если была готова какая-нибудь еда, то и поесть, и приятельство наше крепло.
К следующему лету Машаня вымахала в здоровенную телку, породистой оказалась, костромской, должно быть, мясомолочной породы. Савва по-прежнему пригонял ее пастись на недальних от нас лугах, и я как-то спросил, не ждет ли он теленочка, не обгулялась ли Машаня.
— Да нет, — мотнул головой Савва, — где ж я ей быка найду?
— Так ведь деревенские где-то находят, поговори с ними, — посоветовал я.
Прошел еще год, и вот Савва, радостно улыбаясь, если можно назвать улыбкой гримасу на обезображенном лице, принес нам трехлитровую банку с молоком — гостинец от Машани.
Так мало-помалу вник я в подробности нескладной Саввиной жизни, сложилось у меня полное представление о ней.
Не посчастливилось Савве в самом начале жизни, с именем не посчастливилось — надо ж было родителям в наше время наречь его так! В детстве сверстники звали его, конечно же, Сявкой, дразнили, называя Саввой Морозовым, — был в нашей отечественной истории добряк фабрикант, носивший это имя и фамилию, характеризовавшийся потом в школьных учебниках в общем-то положительно, но при всей своей положительности принадлежавший к презренному в понимании тогдашней ребятни классу эксплуататоров-капиталистов.