Выйду иногда на свою садовую улочку и стою в печальном одиночестве. Из шести участков на четной стороне лишь мой более-менее обихожен, остальные дичают, заросли бурьяном. Не звенят уже вокруг веселые детские голоса дети, а затем и внучата выросли, им играть в компьютерные игры интересней, чем жить в саду. Только три-четыре раза за лето приедут на заброшенный участок наследники его умершего или обессиленного старостью хозяина, сбегают на реку искупаться, пожарят шашлык, пошумят-повеселятся и уедут. Скажешь им: хоть бы несколько грядок весной вскопали, что-нибудь посеяли, — а они смеются, дескать, зачем канителиться, проще сходить на рынок, купить за полсотни рублей столько, к примеру, моркови или лука, сколько ты, дед, вырастишь, горбатясь над грядкой все лето.
Двух вещей молодые не понимают. Во-первых, откуда возьмутся на рынке тот же лук или морковь, если никто не будет их выращивать? Во-вторых, между тем, что ты сам вырастишь, и тем, что купишь, большая разница. Ну, скажем, как между материнским молоком и искусственным питанием для младенца. Исстари народ называет землю матерью, но не доводилось мне слышать, чтобы этим святым словом обозначили казенную детскую кухню.
Да и не в еде только дело. Горожанин сажает яблони и копается у грядок не столько ради насыщения желудка, сколько для утешения тоскующей на асфальте души. На своем махоньком садовом участке ты снова — дитя природы, какими были твои далекие предки, и счастлив, как ребенок, припавший к материнской груди. Близость к земле доставляет удовольствие, ни с чем другим не сравнимое. Удовольствие удваивается общением с такими же, как ты, любителями покопаться в земле. Много добрых соседей и приятелей появилось у меня в садоводческом товариществе. Трудно в зрелые годы обрести друзей взамен порастерянных — кто уехал далеко, кто взлетел высоко по должностной лестнице — друзей юности. А я их обрел.
Обрел и вновь потерял…
Ах, Женя, Женя, дорогой мой Евгений Константинович, как мне сейчас не хватает тебя! Иной раз встану утром и, забывшись, иду по привычке в сторону твоего дома, пока не остановит резкая, как удар под дых, мысль, что уже не встречусь с тобой, и никогда больше ты не скажешь мне чуть иронично:
— Эй, татарин, где ты пропадал? Мы с Фаритом с ног сбились, разыскивая тебя!
В «татарине» не было ничего обидного, слово это подчеркивало нашу близость, дающую право на шутливое обращение друг к другу. Тут же, бывало, возникал третий из нашей троицы, Фарит, и, напустив на лицо строгость, выговаривал мне:
— Записываем тебе, бригадир, прогул! Почему утром на рыбалке не был?
Бригадиром Фарит называл меня потому, что я первым поставил прикол на Уфимке. В те времена еще водилась в реке напротив наших садов крупная рыба. Это теперь две-три сорожки за утро — большая удача, оскудела Уфимка, речники перестали очищать фарватер, ямы, где могла стоять рыба, обмелели, заилились, замусорились, и браконьеры все, что можно выцедить из реки, выцедили дешевыми китайскими сетями, а тогда я ходил на рыбалку будто в магазин, каждое утро пару шустрых подъязков, несколько подлещиков, а то и хорошего леща домой приносил. Вот тогда и подошел ко мне поинтересоваться моими успехами садовод из соседнего товарищества, красивый черноволосый, чернобровый мужчина, что называется, во цвете лет, по обличию вроде и русский и нерусский (потом выяснится, что звать его Женей, что по отцу он — грек, по матери — русский).
Примерно тогда же обратился ко мне недальний сосед Жени Фарит, по выговору — западный башкир, попросил совета, где бы и ему поставить прикол. Я показал ему, а затем и Жене места, не занятые другими прикольщиками, по утрам, еще затемно, стал мимоходом будить их, чтобы не проспали короткое время активного клева, — как бы взял на себя обязанности бригадира.
Так завязалось знакомство, положившее начало нашему маленькому интернационалу. Человеку общение с другими людьми, товарищество и дружба необходимы сами по себе, как всему живому необходим солнечный свет, но нашему сближению способствовали и меркантильные в какой-то мере интересы. Садовод не может обойтись без советов более опытных соседей, или, положим, понадобится ему инструмент, которого у него нет, так к кому же он обратится за нужным, как не к соседям? В товариществе «Дубки» люди шли и за тем, и за другим чаще всего к Жене Тонгулиди.