— Сталина на них нет, — сказал Фарит.
— Или маршала Жукова, — поддержал его я. — Я слышал, Жуков за несколько ночей очистил Одессу от жулья. С согласия Сталина приказал расстреливать застигнутых на месте преступления жуликов без суда и следствия…
У Жени вдруг зрачки сузились, кольнули нас оттуда острые лучики.
— Вы, ребята, о Сталине при мне лучше не упоминайте, — выдохнул он. — Я бы его самого — без суда и следствия, как он моего отца…
Отец Жени, политэмигрант, каким-то образом попал в Уфу, женился и осел здесь. В 37-м был расстрелян как враг народа, реабилитирован двадцать два года спустя. Женя отца не помнил в том смысле, что в памяти его черты не запечатлелись, но образ в сердце сына жил, и Женя не простил Сталину своего сиротства.
Я тоже рос без отца, но мой погиб в бою, на Калининском, полагаю, фронте. Оттуда пришло его последнее письмо. Где его могила — не знаю. Получила мать извещение, что он пропал без вести. Я безумно тосковал о нем, пытался выяснить, где, при каких обстоятельствах погиб, — безуспешно. Может быть, в его минометный расчет угодил вражеский снаряд. Или лежит он среди тысяч солдат, до сих пор не преданных по-человечески земле… Вину за свое сиротство я возложил на Гитлера. Каких только казней для этого нелюдя мы, ребятня, не придумывали, но никакая воображаемая казнь не могла погасить нашу ненависть к нему, утолить жажду мести. А имя Сталина утвердилось в нашем сознании рядом со словом «победа». Поэтому мое мнение о Сталине несколько расходилось с мнением Жени.
Но Женя был безусловным лидером в нашем триумвирате, и коль он сказал — не упоминать при нем имя генералиссимуса, мы больше не упоминали. Если Женя решал, что завтра пойдем рыбачить, значит, шли рыбачить, а если в лес заготавливать дрова на зиму — значит, в лес.
В окрестных дубравах, медленно, но неотвратимо гибнущих то ли из-за перезрелости, то ли под воздействием экологического неблагополучия близ большого города, сухостойных и поваленных ветрами деревьев не счесть. Местный народ смотрит на это пока что спокойно, как тот беспечный хозяин в башкирской пословице, у которого арба сломается, так на дрова пойдет. Упавшие деревья подъедает гнил ь, но на дрова они годятся, пили да пили, конечно, с разрешения лесника. Лесник наш, добрый человек по имени Алмас, впоследствии уволенный с этой должности за доброту, познакомившись с Женей, сильно зауважал его и препятствий в заготовке дров нам не чинил.
Мы с Фаритом распиливали «Дружбой» стволы валежника, а Женя вывозил чурбаки на своем «Муравье» и для себя, и для нас. В последний раз навозил он мне дров на три зимы вперед. Да не понадобились они, до сих пор лежат в поленницах.
Потерял я друзей своих незаменимых, честных и бескорыстных, готовых прийти на помощь в любой час дня и ночи, и стало мне несносно зимовать в своем саду. Раньше хоть малая, да забота была, приглядывал за хозяйством Жени, к его приходу на выходные дни затапливал у него печь, согревал дом…
Болезнь подкралась к Жене, как всегда это случается, нежданно-негаданно. Заболело у него в паху, решил, что невзначай ушибся и сам не заметил, ладно, пройдет. Но боль не проходила. Пришлось обратиться в районную поликлинику. Поводили его по кабинетам врачей, причину боли не смогли определить, дали направление в онкологический диспансер. Там после долгого обследования назначили операцию, вырезали распухший лимфоузел. Женя в волнении ждал, каков будет результат лабораторного анализа опухоли.
— Результат нехороший, — сказал врач, пряча глаза. — Будем лечиться…
— Рак? — спросил Женя.
— Не будем терять надежду…
Значит, рак…
Какая несправедливость судьбы! Как ни посмотри, образ жизни у Жени был здоровый, не курил, не пил по-черному, ну, рюмку-другую выпить в праздничный день или вот иногда с нами не отказывался, и вдруг — смертный приговор!
Хотел было я рассказать, как долго и мучительно таял он на наших глазах, но зачем? Зачем травить душу себе и другим? Скажу только, что не терял он мужества, не жаловался, не ныл, сохранял достоинство. Несколько раз выписывали его из больницы и вновь укладывали на курс химиотерапии. Мы с Фаритом, конечно, навещали его, и не одни мы. Натаскали ему люди, знавшие его, гору фруктов и пакетов с соками, он протестовал: куда столько! Я задумался, чем бы таким особенным его обрадовать, и отнес пару подлещиков, приготовленных способом горячего копчения. Женя в самом деле обрадовался, глаза его заблестели.