— Такси через пять минут будет у входа.
Я вернулась в комнату, собрала вещи. На шелковых простынях ванильного цвета ИЛ спал, по-детски сжав руки в кулаки. Вокруг на полу валялись букеты завядших роз и лилий.
Он улыбается даже во сне.
Глава 20
Cтрах
Никогда не думала, что можно ваять такси от Тулы до Москвы. В машине мы с Юрой всю дорогу почти молчали. Он держал меня за руку и только иногда спрашивал:
— Может, остановимся? Пить не хочешь?
Я качала головой. Голова раскалывалась.
В Первой градской на жесткой скамейке сидел папа. Хмуро посмотрел на нас с Юрой, как будто подумал: «Даже это используешь для того, чтобы пофлиртовать с парнем», сказал:
— Операция прошла хорошо. Во всяком случае, так врач сказал. Томка в сознании, но к ней не пускают. Перелом костей черепа и еще какая-то дрянь. О руль ударилась. Кажется, у нее что-то с лицом…
— Что с лицом? — Это просто удивительно, что я нормально разговариваю, а не бьюсь в истерике.
— Я откуда знаю! — раздраженно передернул плечами он. — У нее вся голова в бинтах была, когда сюда привезли. А бинты — в крови… — Федор судорожно вздохнул. — Мне на работу нужно. Ты звони, если что узнаешь.
Как тут хоть что-то узнать, когда все молчат, как вражеские разведчики? Хирург — плотный мужичок с острым, как скальпель, взглядом, минуту устало сыпал терминами и диагнозами, а потом, заметив мою растерянность, просто сказал:
— Все неплохо, — и потрепал по плечу твердостальной рукой.
Юра — настоящее чудо. Весь день со мной носится, как с маленьким ребенком. Принес кофе, я выпила залпом. Он испугался:
— Ты что, кипяток же!
А я с утра не чувствую ничего. И плакать не могу, не надо подавать мне носовые платочки… Приезжала Лика, крепко обняла, окутала запахом пятой «Шанели», чуть не посадила к себе на колени, но я в последний момент вырвалась. Мама.
К Томке не пускают. Неужели не понятно, что одна она волнуется в миллион раз больше?.. Пустили поздно вечером. Узкая больничная койка кажется огромной, а Томка — совсем крошечной. По капельнице на каждой руке. И еще трубки какие-то от лица, проводки от груди. Мне страшно. Ей, наверное, тоже. И больно.
— Леша там…
Она не сказала, а как-то жутко прохрипела.
— Он в «Склифе»…
На каком-то странном агрегате рядом с Томкиной кроватью замигала зеленая лампочка. Я не вовремя вспомнила, что волновать ее нельзя, но и врать ведь тоже не стоит. Или стоит? Ненавижу принимать решения. Я всегда не права, всегда…
— Как он?
Хочется заткнуть уши и бежать без оглядки, только чтобы не слушать этого страшного хрипа.
— Я не знаю. Поеду к нему, если хочешь. А потом расскажу тебе. — Я изо всех сил старалась, чтобы голос звучал бодро. — Как ты…
— Поезжай.
Такси. За окнами тает снег, мелькают огни какие-то. Шофер слушает «Юмор FM» и громко хохочет над тупыми шутками. Почему мы едем так медленно?..
В коридоре «Склифа» навзрыд плачет Мила, трясутся худенькие плечики, я молча подошла, дала ей упаковку бумажных платочков. Девочка уронила их на пол и посмотрела на меня со злостью:
— Да что ты можешь понять! Пре-дус-мот-ри-тель-на-я!!
— А ну тихо! — выглянула из подсобки медсестра.
Мила опустила голову и снова заплакала.
На Леше бинтов вообще нет, только лицо у него серое, как грубые больничные простыни. Рядом сидит Лидия Михайловна и держит его за руку. Грозная Мамуся сразу будто состарилась, ссутулилась. Посмотрела на меня, ничего не сказала, но от ее взгляда захотелось пойти к Москве-реке и утопиться. Я подошла к Леше с другой стороны, дотронулась до его руки. Рука ледяная и жесткая.
— Это все из-за вас, — прошептала Мамуся хриплым низким голосом, почти таким же, как у Томки. — Из-за этой модели-проститутки. Наркоманка, будь она…
— Не сметь! — вдруг звонко, на всю палату крикнула я и сама испугалась, что так громко.
Пальцы Леши под моей рукой вздрогнули. В палату заглянула медсестра и посмотрела осуждающе.
— А это нормально, что у него пальцы шевелятся? — поинтересовалась я.
Она быстро подошла к койке, посмотрела на монитор. Потом выглянула в коридор и заорала громче меня:
— Осип Арнольдович!!
Мамуся стала совсем бледной. В палату вошел врач, взглянул на монитор, покрутил какие-то рычажки. У Леши дрогнули веки.
— Вы видели? — осторожно спросила я.
— Видел-видел, — громко ответил доктор и вдруг улыбнулся. — А ну брысь из палаты, нервные женщины! Через полчаса снова пущу. Ожил ваш мальчик. Все отлично!
Я помчалась обратно к Томке, но ей дали успокоительное и она уснула, так что пришлось ждать до утра. Утром Леше стало гораздо лучше, его перевели в обычную палату. Тамара обрадовалась, она все еще выглядела очень слабой. Я попыталась выяснить, что у нее с лицом, но Томкин хирург уже сменился, а в кабинете главного врача сидела на удивление жизнерадостная тетка. Она порылась в каких-то бумажках и выдала: