— Ничего точно не скажу, но на левой щеке у нее скорее всего рубчик небольшой останется, сантиметров пять.
Пока я пыталась решить, много это или мало — пять сантиметров и что такое «рубчик», она попыталась отправить меня домой:
— Даже врачи больше суток не дежурят, иди выспись.
Все сегодня как сговорились отправлять меня спать. Даже Варежка предлагалась посидеть с Томкой, только вид у нее при этом был такой, как будто она удавится, если я соглашусь. Юра отправился домой еще ночью, как только мне удалось убедить его, что все в порядке. Он и так много сделал.
Вечером, когда Томка уже спала, в палату зашла высокая женщина в зеленом платье (ох, нельзя сутки не спать и пить только кофе), посмотрела на меня подозрительно и спросила:
— Вы были за рулем?
— Нет, — удивленно ответила я.
— Тогда что вы здесь делаете? Это была ваша машина? — нахмурилась зеленая женщина.
Кажется, у меня от переутомления начались галлюцинации.
— Да нет же! Кто вы вообще такая?
— Ее мать.
Когда Тамару исключили из института, мама почти перестала с ней общаться. Она профессионально занималась плаванием, ушла из спорта из-за травмы и мечтала, что Томка осуществит ее мечту и выиграет олимпийскую медаль. Она бы смогла, я знаю. Но доучиться не получилось, тренер от нее отказался, и Томка уехала в Москву. Мама ей этого не простила, а теперь ей, наверное, позвонили из больницы… Я должна была догадаться сама ей сообщить.
— Мне сказали, вы уже больше суток здесь. Вы очень хорошая подруга, — снова заговорила она.
Что же мне, сидеть дома на диване, когда Томка здесь? Или по вечеринкам ходить?
— Нет, к сожалению. Я могла бы этого не допустить…
Я сразу не поняла, что плачу, только почувствовала, как по щекам текут слезы, а палата с забинтованной Томкой расплылась перед глазами. Выскочила в коридор, чтобы ее не разбудить, и села на скамейку. Женщина вышла вслед за мной, присела рядом.
— Множество людей могли бы этого не допустить. Если бы я не дала ей уехать в Москву, все было бы в порядке. Таких совпадений сотни. Но винят себя в них немногие. А помогают и вовсе единицы. Поэтому вы очень хорошая подруга.
— Вы же почти ничего не знаете, — всхлипнула я.
— Сейчас все это уже не важно. Главное — поддержать ее, так что вы делаете самое главное. Я до сих пор не знаю, как вас зовут, — слабо улыбнулась она.
— Женя. — Я нашла в сумочке платок и вытерла слезы.
— А меня — Лариса. Вам надо хорошенько выспаться, Женя. Теперь я с ней посижу.
Мне ужасно захотелось спать. Дома меня ждала Лика с чашкой горячего какао, и я вдруг поняла, что, какой бы эгоистичной она ни казалась на первый взгляд, в трудной ситуации мама всегда меня поддержит.
Утром (хотя то, что я проснулась в час дня, еще не причина, чтобы называть день «утром») отправилась в ближайший супермаркет, накупила там столько фруктов, что несчастная продавщица, которой пришлось взвешивать все эти яблоки-бананы-груши-апельсины-виноград и «самый большой ананас, который у вас есть» спросила:
— Вы держите дома слона?
Еще пару пакетов я набила всякой ерундой, в которой содержались хоть какие-то витамины, и отправилась к Томке.
— У тебя что, слон живет в квартире? — соригинальничал таксист, когда пакеты не поместились в багажник.
Три пакета я оставила у Томки («Вряд ли она такая прожорливая», — улыбнулся ее доктор), а еще один отвезла Леше. Он уже ходил по палате и строил планы, как бы сбежать из больницы и навестить Тамару. Еле убедила его еще пару дней полечиться, а потом уже делать из простыней веревочную лестницу.
Глава 21
В поисках здравого смысла
Лешу выписали из больницы через неделю. Томка еще в Первой градской, но уже начинает ворчать, что если ее не отпустят домой, то она сама уйдет, хотя ходить у нее пока совсем не получается — нога в гипсе. Звучит очень странно, но у аварии, в которой они оба чуть не погибли, есть по крайней мере один положительный результат. Тамара как только смогла сидеть на кровати, потребовала ноутбук, нашла в Интернете кучу сайтов, посвященных наркомании, и теперь каждый день рассказывает мне страшные истории о том, как люди погибали от курения марихуаны.