Я знаю, где их искать. Страх и боль Лили оставили след — тёмный отголосок в самой ткани реальности. Я иду по нему, каждый шаг подпитывается жгучей потребностью разорвать их на части.
Этой ночью я буду не просто жнецом Смерти.
Я буду чем-то куда более опасным.
И я иду за ними.
Мне не понадобилось много времени, чтобы их найти. Они болтали и пили на площадке в нескольких кварталах от того места, где я нашёл Лили.
Я наблюдаю за площадкой, и на моих губах появляется усмешка. Как иронично.
Медленно подхожу ближе, гравий тихо хрустит под подошвами моих ботинок. Сначала они меня даже не замечают — слишком увлечённые тем пьяным бредом, который несут. Я прочищаю горло — низкий, гулкий звук. Они вскидывают головы, мутные, растерянные.
— Господа, — произношу я плавно. — Хорошо проводите время?
Они прищуриваются, пытаясь понять, кто я такой.
— Ты ещё кто, нахрен, такой? — бормочет один из них, здоровяк с растрёпанной бородой.
Я одариваю его лёгкой, почти вежливой улыбкой.
— Скажем так, я пришёл взыскать долг.
Их растерянность становится глубже. Отлично. Пусть не понимают. Пусть жалеют об этом в последние мгновения.
Прежде чем кто-то из них успевает связать хоть одно осмысленное предложение, я распахиваю мантию. Это происходит почти без усилий. Тени, всегда таившиеся прямо под моей кожей, рвутся вперёд. Как жидкая ночь, они отделяются от меня и ползут по площадке к ближайшему худому парню с нервным тиком. Он взвизгивает, звук задохнувшийся и сдавленный, когда тени обвиваются вокруг его ног.
Он пытается отползти, но щупальца слишком быстрые, слишком сильные. Они сжимаются, утягивая его, сантиметр за мучительным сантиметром, ко мне. Остальные наконец-то протрезвели.
— Какого ху…?! — орёт бородатый, вскакивая на ноги. Но уже поздно. Тени держат его железной хваткой.
Они тащат худого всё ближе и ближе, лицо его исказилось чистым, животным ужасом. Он царапает землю, ногти бесполезно скребут по металлу детского турника. Теперь он бьётся в истерике, но тени не отпускают. Они — продолжение меня, моей воли и не знают сомнений.
К этому моменту он уже почти рядом со мной, а остальные в панике отшатываются, пятясь от жуткого зрелища.
— Помогите! — воет он, голос сорван от ужаса.
Я просто смотрю, не выдавая ни единой эмоции. Оставшиеся трое застыли, со смесью паники и неверия на лицах.
Когда тени швыряют его к моим ногам, я смотрю вниз на это жалкое существо. Его глаза полны мольбы, на которую я никогда не отвечу. Воздух вокруг нас трещит, наполняясь холодным, стерильным запахом. Он открывает рот, чтобы закричать, но я обрываю его.
Вогнав руку ему в рот, я сжимаю язык и вырываю его. Кровь забрызгивает меня, и я не могу не насладиться той силой, что несётся по моим венам.
Крики остальных разрывают воздух, когда они бросаются наутёк, пытаясь сбежать.
От меня не убежать. Не сегодня.
Я отпускаю его, и он с глухим ударом падает на землю. Бросаю оторванный язык рядом с ним, а затем встречаюсь взглядом с бородатым ублюдком. Его глаза расширяются, когда он понимает: он следующий.
Бородатый разворачивается, чтобы бежать, но я материализуюсь прямо перед ним, и он врезается в меня. Не давая ему даже секунды на мольбы, я сжимаю обе руки у него на шее и вырываю голову прямо с плеч.
Ярость ослепляет меня, лишая всякого рассудка. Они причинили ей боль. Они, мать их, причинили ей боль. Теперь я сделаю то же самое.
Кодекс Жнецов запрещает жнецам причинять вред людям, и я знаю, что после этого пути назад не будет. Но никто не смеет тронуть её и думать, что ему это сойдёт с рук.
Месть охренительно сладка.
Я перевожу взгляд на двух последних трусов, бегущих по улице и орущих о помощи. Зловещая улыбка растягивается на моих губах, когда мои тени настигают их, обвиваются вокруг горла, обрывая крики, и тащат обратно.
Их перепуганные взгляды впиваются в меня, когда их бросают к моим ногам.
Я одариваю их хищной улыбкой:
— Тц-к. Я ещё не закончил.
Ритмичное бип… бип… бип… — первое, что я слышу. Потом приходит шипение воздуха, словно гигантский Дарт Вейдер навсегда застрял в режиме вдоха.
Веки тяжёлые, будто к ним приклеили свинцовые грузики. Я заставляю себя открыть глаза, моргаю, щурясь от жёсткого, стерильного света. Белое. Всё белое. Белые стены, белые простыни, белый потолок, который кажется километрах в десяти.
И тут я слышу мягкий голос, пропитанный тревогой:
— Лили? Милая, ты меня слышишь?