Молчание.
— Так как, святой отец, ты по-прежнему станешь утверждать, что в Валахии меня благословляют, желая многая лета?
На лице Гектора выступили красные пятна:
— Уверяю тебя, государь, ты ошибаешься — твои подданные любят тебя…
Дракуле надоела игра в кошки-мышки.
— Ебата!
Тот резво подскочил.
— Чего желает твое величество? — по лицу писаря князь понял — подслушивал. Коли так, ничего страшного, пусть запомнит, все как было и запишет для потомков: дескать, был князь Дракула так суров с клириком, что не терпел лжи и подобострастия.
— Чего желаешь, господарь? — повторил Ебата, тревожно застыв в поклоне. Спину ломило страшно. Рядом отец Гектор трясся осиновым листом — мелко и неприятно. Дракула не ответил: сидел с закрытыми глазами, откинувшись на спинку, и сосредоточенно думал.
Как-то не так вел себя князь последние дни. Добро б еще о проклятой душе своей забеспокоился! На это и общую странность в поведении списать можно. Мало ли что ему пригрезилось? Бывает, что привидится во сне геенна огненная, просыпается грешник в холодном поту, всю свою жизнь перетряхивая. А как перетряхнет — начинает прошлые грехи замаливать. Кто в монастырь пойдет, а кто добрые дела поделает — деньги, например, раздаст. У каждого свой путь. Сам Ебата таких людей не встречал, но люди сказывали — случается. Тут главное под раздачу попасть, потому и старался держаться поближе — а ну как ключи от казны передаст да прикажет бедняков порадовать. Тут-то Ебата свои ручки и погреет. Но чем дальше, меньше князь о деньгах и земных богатствах думал, все о душе толковал и о Боге. Иногда в голову Ебата закрадывалась крамольная мысль: а не хочет ли Дракула подвергнуть святое писание сомнению? А церковь — порицанию? Но ведь… — вскинулся Ебата, сделавший новое открытие: — Тот, кто сомневается, на службе Дьявола состоит.
Слишком плохо знал князя молодой писарь, чтобы так судить о нем. На службу к Дракуле поступил два лета назад. До того Пражский университет закончил, едва избежав обвинений в чернокнижестве. Подумаешь: пару раз плод пытался заклинаниями изгнать и мазь для вечной молодости приготовишь. Детишки, наверно, уже своими ножками бегают, а с личика прелестной белошвейки уже никогда сойдут темные пятна. Переборщил Ебата с лягушачьими лапками и соком разрыв-травы. Бежал из Праги ночью, но пожитки собрать успел. Коня по дороге увел, но совесть не мучила: пуще глаза своего беречь скотину надо, особенно такого жеребца. Разные люди по пути встречаются — честные и разбойники, никогда не знаешь, на кого попадешь. То же самое и про кошель сказать можно: кто ж его на поясе носит, на золотых завязках. Опля! И нет кошеля, а Ебата обогатился на десять золотых.
В Трансильванию Ебата подался, скорее, из чистого любопытства, чем по делу: во время учебы много слышал про летучих вампиров. Стоило студиусам напиться пенистого пива, как начинали сказывать одну страшилку за другой. И глаза-то у вампира красные, и зубы острые, и крылья перепончатые. Камнем падает с неба, впиваясь в шею когтями. Про то, как выглядела потом та шея, думать не хотелось. Зато страсть как хотелось на живого оборотня посмотреть. А если получится, то и зарисовать.
Но до княжества трансильванского Ебата так и не доехал: заплутал в валашском лесу. Конь, измученный бешеной скачкой, пал. Пришлось прирезать, глядя во влажные умоляющие глаза. Почему-то коня было жальче, чем себя.
Ночь обступила со всех сторон, и остался Ебата один на один со своими страхами. Кое-как развел костер, достал остатки вяленого мяса и черствую горбушку хлеба. Тут-то оборотень и явился. Был он крупным, заросшим, обернутым в волчью шкуру. От шкуры пахло железом и подсохшей кровью.
— Вечер добрый, позволь у костра твоего погреться.
Позволил. Куда деваться? Протянул полоску мяса, стараясь не выдать охватившую дрожь. Незваный гость взял, поблагодарил, молча прожевал. Потом протянул флягу крепкого вина.
Ебата сделал глоток и посмотрел в небо. Вокруг набухшей луны кружились нетопыри и вороны.
— Полнолуние скоро, — пояснил оборотень. — Нечисть силу набирает. Ты завтра по лесу не ходи, мил человек, в городе схоронись. В полнолуние в лесу делать нечего.
— А ты?
— Я привычный. С малолетства места эти знаю, все тропки избеганы, исхожены и вытоптаны. Если чужак пойдет, то пропадет зазря. Нечисть чужаков не любит.
Этого мог бы и не говорить. Ебата сам понимал, в какой переплет угодил, теперь и не выберешься. Помешал угля в костре, подкинул хвороста, и тот занялся с новой силой.
— Откуда путь держись?