Сидней сумел признаться брату, что он гомосексуалист и любит мужчин, однако у него ни за что не хватило бы духа завести речь о сыне салотопа, или точильщике ножниц, как того чаще называли; и он уж точно никогда не убедил бы Ванса в том, что еще с восьмого класса вся его жизнь была подчинена воле этого человека. Ибо Рой положил на Сиднея глаз еще в ту давнюю школьную пору. Он считал, что Сидней предназначен только для него. Сидней знал об этом, но не желал ему уступать, из-за чего их отношения сделались напряженными. На самом деле, это Рой Стёртевант подослал к нему Браена МакФи: таков был его план, и он складывался как надо, пока Сидней и Браен не взяли да не влюбились друг в друга по-настоящему, чем разозлили Роя настолько, что тот велел Браену застрелить Сиднея, и одновременно с этим сообщил Де Лейксу в анонимной записке, что Браен вскоре попытается убить его где-то неподалеку от таверны Извитый Кряж. Так что не было ничего удивительного в том, что Сидней не стал делиться с братом подобным секретом. Слишком он был большим, чтобы кому-то его открыть и ожидать, что тебе поверят.
Однако, в постоянных спорах и пререканиях двух братьев, Сидней постоянно повторял Вансу одни и те же слова: "говорю тебе, я боюсь Роя Стертеванта".
- Ну ты скажешь, ты-то вон какой здоровяк, чего тебе его бояться?
- Ладно, проехали Ванс... Тебе как об стенку горох...
И вот получилось так, что в тот вечер, когда миссис Уэйзи дала Сиднею расчет, он понял, что пойти ему и некуда. Сама мысль о том, чтобы вернуться домой к Вансу и поведать обо всех обстоятельствах, при которых он лишился своей "единственной желанной работы" показалась ему недопустимой. Не мог он отправиться и к доктору Ульрику.
Тогда-то, похолодев от ужаса, Сидней вдруг понял, что ему осталось обратиться лишь к одному человеку - к своему врагу. Надо сказать, что в ту минуту идея пойти и поведать о своем провале и новой передряге не Вансу, а салотопу не показалась Сиднею такой уж дикой: еще в тюрьме он с удивлением открыл странную штуку -- компания закоренелых убийц стала ему ближе, чем общество психиатров и священников.
Лучше уж и правда было придти поджав хвост к Рою Стертеванту, чем сносить чистый и праведный гнев Ванса, который тот потом соизволил бы сменить на вялое, укоризненное прощение.
Тем не менее, Сидней вначале попытался заночевать под открытым небом, однако в августе в горах свежо и заморозки здесь не редкость, так что, пролежав несколько часов на лугу неподалеку от кладбища, он, изнывая от холода и дрожа, направился к дому Роя, невесело размышляя о том, что в свете его нового позора, даже давний враг, глядишь, отнесется к нему сердечнее, чем родной брат.
Как только Рой Стёртевант, который в это время пришивал пуговицу, отвалившуюся от кармана его штанов, из-за чего оттуда теперь могли растеряться деньги, поднял глаза и увидел перед собой человека, который не давал его сердцу покоя с тех самых пор, как Рой влюбился в него в восьмом классе, четырнадцатилетним мальчишкой, он вновь убедился в давно известной ему правде - что все эти годы в неволе провел он сам, "точильщик ножниц", а не Сидней. Рою было ни сколько не жаль убитого Сиднеем "малютку" Браена МакФи, и он был даже рад, что избавился от этого юнца, который не отлип бы от него до конца его дней. Ибо представление о том, что кто-то на веки вечные окажется с тобой рядом, да еще и будет тебя любить, прощать и донимать заботой, было для него куда более устрашающей картиной ада, чем кипящие котлы и ледяные озера, где тебя жарят или замораживают до черноты. Так рассуждал точильщик ножниц.
Пока Сидней отбывал срок в тюрьме, Роя вполне устраивал такой расклад - он чувствовал себя от этого спокойно, зная, что теперь они с ним оба сидят каждый в своей клетке, и его даже согревала эта мысль, однако сейчас, когда Сидней, прощенный всеми, оказался на свободе, и, что еще хуже, занял должность в особняке миссис Уэйзи, его давняя печаль, головная боль и весь его душевный ад грозили снова к нему вернуться, ибо Рой знал - как знал это еще с первого дня, когда в далеком седьмом или восьмом классе между ними вспыхнула искра - что Сидней, будет снова ждать от него, что тот станет ему приказывать. Рой не хотел больше никем повелевать, но он понимал, Сиднею будет нужно от него именно это.
- Выходит, ты вернулся. - проговорил наконец Рой, притянув пуговицу так плотно, что она едва пролезла в прорезь.
- Я больше не работаю у миссис Уэйзи, меня выставили, - Сидней сел на стул, который находился от хозяина дальше всех.
- А я гадал, сколько ты там продержишься. Каких дел ты на этот раз наделал?
Всегда, когда взгляд Роя останавливался на устах Сиднея, он испытывал желание к ним приникнуть, но его останавливало то, что губы Сида, как ему казалось, постоянно произносили одни и те же слова: прикажи мне, я во всем тебя послушаюсь.
Однако на этот раз Рой понятия не имел, каких именно повелений тот от него хочет, а потому злился еще сильней. Но что он знал совершенно точно, так это то, что Сидней еще не сполна поплатился за жестокость, с которой обходился с ним в школьные годы: это было время, когда Сидней искушал его упорно и постоянно, нередко уступая его страсти в каких-нибудь темных коридорах и укромных лесных уголках их глухой глубинки, после чего, в присутствии других мальчишек, выражал к нему еще больше пренебрежения, часто и вовсе не замечая его в гостях у друзей или на улице, а в довершении всего отказался обменяться рукопожатием на церемонии вручения аттестатов, где Рой произносил торжественную прощальную речь выпускника, и мало того, влепил ему пощечину, когда Рой попытался силой пожать ему руку.
Ни тот факт, что он, Рой, обзываемый сыном салотопа и точильщиком ножниц, по праву лучшего ученика своего класса открыл торжественную выпускную церемонию, ни то, ценою лишений и неустанными трудами он в конце концов сделался богаче и старого доктора Ульрика, и миссис Уэйзи, и невесть что о себе возомнивших братьев Де Лейкс - никакие успехи не принесли ему удовлетворения и не прибавили уверенности в себе.
В венах Роя разливался какой-то неугасимый огонь, возможно, передавшийся ему в генах от предков, и теперь, при виде Сиднея Де Лейкс старое пламя вспыхнуло с новой яростью. Но Рой был только рад, что кровь в нем снова забурлила, потому что все то время, пока Сидней сидел в тюрьме, он ощущал себя безжизненным, холодным и погруженным в глубокую спячку. А он мог по-настоящему быть собой только тогда, когда ненавидел, когда строил планы убийства или, еще лучше, повелевал совершить это убийство другим.
- Она застукала, как мы с Гаретом валялись.
Это была единственная фраза из многих, что сказал в тот вечер обычно немногословный (а если говорить по правде - он был не сильно красноречивей рыбы) Сид Де Лейкс, которая долетела до сознания Роя, полностью поглощенного собственными размышлениями.
Стоило Рою услышать имя Гарет, как в голове у него созрел план. Он тотчас понял, что с помощью юного Уэйзи он сможет вновь заполучить Сиднея. И на этот раз, его манипуляция непременно сработает и он доведет свое незавершенное дело с Сиднеем до конца.
- Положим, я схожу к миссис Уэйзи и сделаю так, что она тебя возьмет обратно, - сказал салотоп, убрав иголку с ниткой в искусно сделанную шкатулку из натуральной кожи и захлопнув крышечку с резким металлическим щелком.
Однако в нем тотчас вскипела злость, потому что на лице у Сиднея появилось выражение, которое красноречивее слов говорило: а она вообще пустит такого как ты на порог?
- Ты забываешь, - сказал Рой, в ответ на его мину, - что это я научил Гарета ездить верхом...
- И подбил его устроить гонку, угробив отца с братьями.
- Значит, она уже тебе уже поплакалась?
- Просто рассказала все, как было.
- Ты знаешь только ее рассказ... Не хочешь выслушать и мой?