- Как тебе удалось? - спросил Сидней, у которого перехватило дыхание, когда он почувствовал, что Рой его поцеловал (с издевкой, как ему подумалось).
- Я не много ни мало теперь владею домом Уэйзи.
- Правда? - точно во сне отозвался Сидней.
- Вообще говоря, я завладел им еще до того, как ты вышел из тюряги.
Сидней отвернулся от точильщика ножниц.
- Так что, твое место тебя дожидается, если оно тебе нужно, ясно? Гарет тоже заждался... Им обоим здорово тебя не хватает... Слышишь меня?
Внезапно салотоп яростно потряс Сиднея.
- Слышу, - отозвался тот.
- Тогда лег на спину вот сюда, понял?
- Подожди немного, дай я просто посижу вот так... Ладно? - Сидней повернулся, и в упор устремил взгляд на своего мучителя.
- Значит, он отправил тебя обратно ко мне? - только и сказал Гарет на появление Сиднея, которого Ирен Уэйзи уже успела встретить с таким бурным восторгом, словно тот был выдающимся специалистом, о котором в доме только и было разговоров, и чей приход был равносилен немедленному исцелению юноши.
- Не говори так, Гарей, - ответил Сидней. Гарет сидел в том самом кресле и был одет так же, как и в тот день, когда Сиднея отстранили от ухода за ним.
Однако лицо юноши сделалось еще более худым и печальным, а во взгляде то и дело вспыхивала плохо сдерживаемая ярость и угадывалось затаенное разочарование.
- Он нас теперь имеет как хочет, - сказал Гарет.
- Ты мне и поцеловать себя не позволишь, Гарей?
- Нет.
- Как хочешь... Ты меня разлюбил?
- Не торопись, все узнаешь.
- Значит, разлюбил.
- Не надо было тебе просить его помочь вернуться, - отозвался Гарет.
- Так ведь твоя Ма меня турнула... Чего еще мне было делать?
- Огреть ее по башке да и остаться... Грохнуть сучку и править самому.
- Он наблюдал за мной всегда и всюду, как гоблин или бука из страшилок, - вдруг заговорил Сидней о точильщике ножниц, глядя, как на чахлые кукурузные стебли за окном валятся крупные сырые снежинки: его слова звучали так, словно он говорил наедине с собой в их с Вансом родном доме.
- Упрекаешь меня, что я вернулся с его подачи. Да ведь все делалось с его подачи. С самого начала. Поверь мне, - Сидней сел на пол и взял безвольно лежавшую руку Гарета в свои ладони. - Однажды, когда повалил первый в тогдашнем году снег - мы с ним оба учились в то время в восьмом классе - нам из-за плохой погоды не дали играть во дворе... Гарет, слушая его, закрыл глаза и сглотнул. - так вот, Гарей, раз на улице была такая паршивая погода, мы носились и играли внизу на цокольном этаже школы - там была старая беговая дорожка, здоровая такая, как для лошадей, чтобы они там галопом носились...
По правде сказать, когда Рой смотрел как я бегаю по треку с маленького балкончика сверху, у меня появлялось такое чувство, что он воображает будто я конь. Рой наблюдал за мной как с трибуны ипподрома . Он выглядел старше меня и был выше ростом. Я все быстрее и быстрее несся по кругу, а он ни на секунду не отводил от меня глаз. Иногда он кивал головой, и я смотрел вверх, на бегу ловя и провожая глазами его взгляд, так что казалось, что из нас двоих вперед мчусь не я, а он...
Когда я застрелил Браена МакФи, первой моей мыслью было, что теперь я избавился от него - от него, то есть от салотопа, от точильщика ножниц, понимаешь? Что меня повесят, и я бу д у от него свободен... Но я уверен, что даже если я помру, и меня закопают на сотню футов под землю, Рой все равно выкопает меня и сварит на мыло... Могу в этом ручаться... Иногда мне думается, что может безопаснее всего - сдаться ему... Вот только у меня есть ты, ведь так, Гарет?... Ведь так?
- Ладно, возвращаясь к тому как, он за мной наблюдал, - продолжал Сидней, не получив от Гарета ответа, однако убедившись по его виду, что тот его внимательно слушает. - Как вечно следил за мной, пока я наматываю по беговой дороже круги.
Однажды , кажется, в конце осени, нам из-за сильной грозы - последней из гроз перед наступлением зимы - пришлось бегать в зале, и я, как обычно в ненастные дни, носился что твой жеребец, или скаковая лошадь, а Рой, нахмурившись, и сощурив глаза так, что они превратились в щелки, стоял на балконе и наблюдал , как будто отмеряя по секундомеру время, хотя получалось так, что я глядел на него снизу едва ли не больше, чем он на меня: и вдруг я развернулся - как будто в этот миг захотел убежать от него - кинулся вспять и на всей скорости лоб в лоб влетел в другого бегуна. От удара я отключился. Один чернокожий парень - он был из моего класса, хоть и на несколько лет старше, потому что периодически оставался на второй год - склонился ко мне, поднял, отнес в туалет, усадил на унитаз и пригнул мне голову, чтобы я пришел в сознание, но у него ни под рукой, ни в карманах не оказалось ничего, чтобы остановить кровь, которая обильно шла у меня носом и ртом: тогда, откуда ни возьмись, к нам протянулась чья-то смуглая и не особо чистая рука, и вложила в ладони откачивавшего меня черного парня шикарный носовой платок из шелка, какие привозят из Мексики, расписанный экзотическими сценками, и я, как раз в эту минуту очнувшись, увидел, что это была рука сына салотопа: от платка даже исходил едва уловимый запах духов, но было видно, что им еще ни разу не пользовались, когда отдали черному парню, чтобы тот вытер мне им лицо и снял сгустки запекшейся крови...
Сидней широко раскрыл рот, как будто хотел закричать или произнести какое-нибудь ужасающее проклятье, но вместо этого упал в объятия Гарета, точь-в-точь как в тот далекий день, когда потеряв от удара сознание, он рухнул на руки своему чернокожему спасителю.
Вскоре после возвращения Сиднея в дом Уэйзи произошел случай, благодаря которому межу Гаретом и Сиднеем возникла почти такая же близость, какая была у Сиднея с Браеном МакФи. Причиной этой небывалой близости стал увиденный Сиднеем сон.
Той ночью, когда он ему приснился, Сидней впервые лег с Гаретом в одной постели, однако вскоре после того, как Гарет выключил свет и приготовился ко сну, Сидней закричал так неистово, что разбудил весь дом.
Как он потом рассказал Гарету, ему приснилось, что он наконец-то сумел изловить зловещего буку, который все время, еще с восьмого класса, пристально за ним следил. Он поместил его в деревянный ящик, наполненный свежей соломой, и бука, по всей видимости, был еще живой - по крайней мере, глаза его под соломой время от времени двигались. Сидней вез ящик на телеге, запряженной лошадью. Они направлялись к сараям, где была салотопня.
Когда они доехали до места, Сидней осторожно вытащил буку из соломы. Глаза его были теперь закрыты, но продолжали пульсировать под голубыми веками, а рот двигался, складываясь в улыбку. Он снял с буки всю его одежду, которая оказалась просто обвёртками кукурузных початков, крепко стянутыми стебельками мятлика. Затем снял с него башмаки и носки, сшитые, однако же, из золотых нитей (чему он совсем даже не удивился). А дальше началось самое ужасное. Он посадил его в бочку с клокочущей, обжигающей, пенящейся щелочной водой и варил там, время от времени помешивая трехметровой деревянной ложкой.
Когда процесс был завершен, он достал из раствора Роя Стертеванта, и тот оказался прекраснейшим, обольстительным, статным юношей, вот только у него не было рта.