- Значит, вы с ним все-таки заодно.
- Не в этом смысле, и никогда не были, ты знаешь. Но как можно прятаться, увиливать и убегать от того, для кого весь смысл жизни - настичь тебя. По большому счету, он посвятил мне всего себя, пойми.
- Нет, не понимаю.
- Как тебе еще объяснить. Я даже себе не могу объяснить такое. Подумай о том, чего это стоит, как это сумасбродно, к чему приводит и так далее. Я хочу сказать, слыхано ли такое, чтобы один человек всю жизнь только и думал о ком-то, а тот ему ни разу и доброго утра не пожелал.
- Не совсем так: этот "кто-то другой", как ты себя называешь, ударил его по лицу прямо на выпускном, когда он произнес торжественную прощальную речь. Это посерьезней, чем пожелать доброго утра
- Ты и правда сегодня со мной жесток, Гарет...
- Ты меня больше не любишь, Сид.
Сидней что-то беззвучно произнес губами и сделал шаг к своему другу.
- Я в том смысле, Сид, что ты не любишь меня так сильно, как любит тебя салотоп.
- Но я все равно тебя люблю.
- Этого мало. Для меня. Я хочу, чтобы меня любили очертя голову, как он тебя.
- Не говори так, - мучительно воскликнул Сид, - зная, что я собираюсь убить его ради тебя...
- Нет, вот что, Сид... Если ты его прикончишь, ты должен будешь сделать это ради себя и только ради себя. Насчет убийства этого сучьего отродья, я не могу тебе приказывать...
- А знаешь, Гарет... Ты и правда совсем поправился. Ты теперь совершенно здоров. И тебе больше не нужны никакие сиделки, ни няньки, ни кто. Спорить могу, тебе сейчас только дай скакуна чистокровку, ты на нем как ветер понесешься по треку.
- Что значит я здоров, тупой ты сукин сын... Разве ты не знаешь, что я ненормальный потому что люблю тебя до одури ...? Разве от этого можно вылечиться...?
Гарет, бросился Сиднею в объятия и осыпал своего опекуна страстными поцелуями, что делал не часто.
- Тогда почему ты помыкаешь мной и делаешь больно? Теперь мне придется совершить убийство, и ты это знаешь. Ведь если я его не убью, ты не будешь меня любить... Сидней оттолкнул от себя Гарета, а когда юноша вновь попытался его обнять, воскликнул: "Нет, не приближайся... Я уже решил, что пойду к нему и все между нами решу, так что не испытывай меня ".
- Он ведь убьет тебя, Сидней, пойми.
И выкатив глаза, Гарет закричал: "Он тебя пустит на мыло. Выварит в своих бочках..."
- Значит так этому и быть, пускай все кончится быстро и сразу.
- Ты меня больше совсем не любишь, Сид?... если так, скажи прямо.
Гарет протянул к нему руки, как человек, оставшийся на пристани, тянется вслед тому, кто стоит на корме уходящего корабля.
- Скажу тебе завтра, - ответил Сидней, поворачиваясь к двери, - если мне доведется.
Ночью накануне дня развязки Рой был накурен травой, которою он безостановочно дымил уже целые сутки - это была сильная, хорошая дурь, такая что у него охрипла глотка, вспотели ладони и, в довершение, помутнело в глазах.
Сидя в своем лучшем кресле с мягкой обивкой и массивными подлокотниками, он внезапно перестал что-либо видеть. Рой выждал несколько минут в темноте, а потом вновь прозрел - как будто в сумерках сработала автоматическая лампочка - вот только оказалось, что он глядит прямо на Браена МакФи, стоящего перед ним в торжественном костюме, в котором того похоронили. Гортань Роя была так обожжена травкой, что он даже не смог ничего произнести.
Браен приблизился. Рой уже и забыл, как он был красив. Особенно ему забылось, как спадали на белое, спокойное чело юноши густые, коричневато-медные волосы, как отчаянно краснели, становясь почти бордовыми, его щеки и губы, какую форму имела та самая ямочка у него на подбородке. Вот только глаза Браена были сейчас другими - может быть из-за освещения в комнате или из-за собственного состояния Роя, эти глаза казались лишь глубокими расщелинами, в которых не было ни отблеска ни движения.
Браен взял его правую руку и несколько раз приложил ее к своему лбу и к лицу, каждый раз к новому месту, а затем, опустившись на пол, обнял его колени и ступни.
Рой не услышал от Браена ни слова, однако он был уверен, что тот передал ему некое послание. В следующую минуту к салотопу вернулся голос и он, кто в жизни своей никого ни о чем не умолял, взмолился перед гостем, чтобы тот не требовал подобного... Но в этот миг Рой со всей ясностью понял, что повеление исходит от того, кого уже нет среди живых и чье слово закон. Рой Стертевант мог распоряжаться здесь, по законам этого мира, однако там, куда теперь перешел Браен МакФи, законы были иными.
А потому Рой повиновался. Ничего другого ему не оставалось.
- Разве наказанию моему вовеки не будет конца, - вскричал, наконец, Рой, после того как "повеление" гостя " многократно отзвучало в его сознании. - И неужели мне никогда не суждено прощение?"
Рой поднял глаза и увидел, что перед ним никого нет.
Однако в комнате явно кто-то побывал, потому что на полу были рассыпаны мертвые цветы, герани и листья мирта, и еще под ногами лежали только что принесенные с кладбища сосновые шишки, и виднелись следы новых, в первый раз надетых башмаков.
Рой сидел в большой купальной бадье, в каких во времена когда в домах еще не было водопроводов, мыли детей: ему впервые, лет, пожалуй, за десять, случилось принять ванну и как раз в этот момент Сидней постучал во внутреннюю сетчатую дверь - наружная была открыта и стекло в ней выбито.
Рой уже четыре раза сливал воду и как раз собирался встать, чтобы сменить ее снова. Вода после него была коричневой и мутной, как в реке на которую обрушился ливень - в такой вполне могли бы водиться лягушки и головастики, впрочем, их отсутствие возмещалось обрывками старых листьев и другими частицами растительного мира, что отмылись с его ступней.
Рой так изумился увидев гостя, что встал перед ним из воды совершенно голым. Он потянулся было за большим белым махровым полотенцем, но не достал, и тогда Сидней подошел и подал его сам.
- С чем пожаловал, - заговорил Рой Стертевант, но на секунду осекся, чтобы вытереть капли пота, выступившие у него вокруг губ, - Сидней.
- Я обещал Гарету, - выпалил Сидней, чуть ли не прыжком подскочив к своему врагу. - Я пришел к тебе и я в твоем распоряжении, - пробормотал он затем чуть слышно.
Казалось, это были первые за всю жизнь слова, с которыми футбольный герой школьных времен обратился к Рою Стертеванту, вытиравшемуся в это время полотенцем: он как раз добрался до ушей и прошелся по ним так, что они сделались красными как свекла.
- Кто, говоришь, тебя ко мне отправил? - поинтересовался Рой.- Я, если что, никого тебя прислать не просил. И вообще, знаешь, первый раз слышу, чтобы кто-то являлся в мое распоряжение.
- Я соврал насчет Гарета, - сразу опроверг Сидней свое первое заявление. - Я пришел к тебе потому что сам так хотел... Хотя все равно, их руки тоже меня подталкивали... "Их" - это не только Гарета с отцом и братьями, но и Браена, Браена МакФи....
- А ну, знаешь что, - услышав это имя, Рой выбрался из своей бадьи, спотыкнувшись о край. Его сильно трясло.
Глаза Сиднея заметно расширились, когда салотоп предстал перед ним во всю стать: его тело состояло из одних мышц, вен, сухожилий и даже костей, которые местами так отчетливо выступали под кожей, что казалось, они находятся снаружи и до них можно дотронуться - подобная физическая форма была результатом его образа жизни, исключавшего появление в теле единого грамма жира.
- Я тебе не верю, - сказал салотоп, наконец справившись с голосом, - и уверен, кстати, что ни Браен, ни Гарет никого бы вместо себя посылать не стали... и тот и другой пришли бы сами...
Он отчаянно вздрогнул всем телом.
- Вот и я пришел к тебе сам, и я сдаюсь.