— Ты голодна? — спрашиваю я.
— Нет, я поела.
— Я тоже. — Киваю я и иду к бару рядом с кухней. — Хочешь выпить? Вина или чего-нибудь покрепче?
— Нет… — мотает она головой. — Ты же знаешь, я не люблю.
— Я знаю другое, — вижу ее вопросительный взгляд и говорю: — Никита не любит, чтобы его жена пила на людях. Но ты вроде как ушла от него или…?
Провоцирую ее, вижу, как в ее янтарных глазах загорается ненависть. Эту девочку обижать нельзя. Пожнешь бурю. Зря Никита так… Но я-то в выигрыше.
— Давай что покрепче, — говорит она, упрямо сжимая губы.
— Правильно, — усмехаюсь я. — Это поможет расслабиться, а то мне кажется, еще чуть-чуть — и ты лопнешь, как перетянутая струна.
Плескаю ей бурбона. И себе. За компанию. Мне не нужен допинг. У меня он и так есть. Дина — мой допинг. Стоит передо мной, как маленькая девчонка, а в глазах — ничего кроме страха. А я хочу, чтобы там томилась страсть. Чтобы выплеснулись наконец-то наружу искры желания. Когда-то, давным-давно, я их там видел. Хочу увидеть снова. Прямо сейчас.
Дина остановилась прямо посреди гостиной, возле кофейного столика. Подхожу к ней. Отдаю стакан. Сам делаю глоток. Она так сильно сжимает стакан с бурбоном, что мне кажется, он сейчас треснет в ее руке. Потом Дина запрокидывает голову и делает большой глоток. Вот дурочка. Забираю у нее стакан и отставляю на стол.
— А вот напиваться не стоит, — говорю я ей. — Ты мне нужна трезвая.
Мы стоим так близко, что ее грудь при каждом вдохе почти касается моей. Я чувствую, как бешено колотится ее сердце. Кладу руку ей на плечо. Дина вздрагивает.
— Не нужно меня бояться, Дина, — хриплю я вдруг севшим голосом. — Я буду нежным, обещаю.
Обвожу большим пальцем контур ее лица. Господи, какая нежная у нее кожа.
— Что мне от твоей нежности? — резко бросает она. — Думаешь, от этого я буду чувствовать себя менее грязной?
Мне будто дали пощечину. Я хочу ее до безумия. С того самого первого дня, как увидел тогда, на вечеринке. Я всегда чувствовал, что и она меня хочет, просто почему-то вдруг решила, что ненавидит, презирает. До сих пор не пойму, почему. Я не хуже ее мужа. Во многом — даже лучше. По крайней мере, что касается Дины…
— Грязной? — переспрашиваю я.
Вижу, что глаза ее начинают поблескивать. Нет, девочка, только не плачь. Она не отвечает. Я кладу руку ей на талию и притягиваю к себе.
— Во-первых, ты обманываешь саму себя, Дина. И мы оба это знаем.
— Что ты имеешь в виду? — шепчет она.
— Ты хочешь этого не меньше моего, только боишься самой себе признаться.
— Я не…
— Извини, малышка, но я взрослый мальчик и такие вещи научился чувствовать.
Она отводит глаза, но я приподнимаю ее лицо за подбородок, заставляя снова посмотреть на меня.
— А во-вторых, — продолжаю я. — Отнесись к этой ситуации по-другому.
— По-другому?
— Именно.
— Как? — не понимает она.
— Считай, что ты мстишь ему. Или наконец-то делаешь то, что хочешь сделать сама, а не то, чего он от тебя ждет.
Я отпускаю ее, и Дина почти падает на диван. Сколько же в ней глупого страха.
— Никита изменял тебе с того самого дня, как вы вернулись из медового месяца, — я знаю, что мои слова бьют больно, но пора произнести вслух все, раскрыть все карты. Или почти все.
Она вскидывает на меня глаза, и я понимаю, что она надеялась, что измены мужа начались не так давно, не тогда, когда она была влюблена в него и верила в их безоблачное счастье. Может, я и не должен говорить того, что собираюсь сказать, но я сделаю это. Сделаю ей еще больнее, чтобы наконец-то она поняла, в какой лжи жила все это время. И почему я раньше думал, что она все знает? Она же… она же, как невинный ребенок, который верит во все хорошее, верить, мать твою, в чудеса. Чудес не бывает, малышка. По крайней мере, не в твоей жизни с Никитой.