А ещё у Павла скоро был день рождения, и я терялась в догадках, что подарить человеку, у которого всё есть. Мне очень нужны были подсказки, и у Феликса они наверняка были.
К сожалению, ничего о других друзьях Каховского, как надеялась, я толком не узнала — видимо, мужская солидарность была в Бесфамильном сильнее желания мне угодить. И помочь он мне ничем не мог, но хотя бы готов был слушать меня в любое время дня и ночи, за что огромное ему человеческое спасибо. И, когда мне потребовалась помощь, а Каховский был недоступен, именно Феликс мчался меня спасать.
Первый раз у нас потекла труба в ванной. Каховский только уехал, торопился в аэропорт. И я бы, наверное, ту лужу сразу и не заметила, но наклонилась поднять упавшее полотенце, а оно оказалось насквозь мокрым. Зажимая течь рукой (к счастью, труба была с холодной водой), я тщетно пыталась дозвониться до Павла, узнать у него телефоны ТСЖ, но тот уже, видимо, поставил телефон в авиарежим. И я позвонила Феликсу, а до его приезда меняла и отжимала полотенца, чтобы соседи не пострадали.
Он примчался с ящиком инструментов, перекрыл воду и вызвал аварийную службу.
Тогда Бесфамильный ничего не сказал, хотя я прямо видела, как он себя заставляет помалкивать. Сам устранил течь, дождался, когда уйдёт сантехник, которому и делать ничего не пришлось, сам поговорил с Каховским. Тот перезвонил, когда всё уже обошлось, а я не могла объяснить, что именно случилось с трубой, — я и слов таких не знала: «американка», лента ФУМ. Феликс даже чай пить не стал — убежал.
Второй раз я свалилась с простудой, а может, это был грипп — у меня внезапно поднялась температура, а в аптечке нет даже элементарного парацетамола. Я собиралась идти в аптеку сама, ползала в мутном тумане лихорадки, пытаясь натянуть кофту, вспомнить, где бросила сумку. Я бы так и вышла на улицу в пижаме и домашних тапочках, если бы Феликс в этот момент не позвонил.
Тогда, укутав меня одеялами (меня трясло, аж зубы стучали), он поил меня горячим чаем с лекарством и, словно нехотя, но всё же спросил:
— И давно он так?
— Что именно? — не поняла я.
— Самоустраняется?
— Не знаю, я не делала отметок в календаре, — горько усмехнулась я.
Но, честно говоря, уже не могла списывать равнодушие и отстранённость Каховского только на работу. Я не знала, что думать, и просто молча страдала, видя, как он отдаляется. Не знала, что мне делать: искать доказательства измены или просто ждать, когда он сам поставит меня в известность и объяснит, что с нами случилось.
— Думаешь, мне стоит беспокоиться? — смотрела я на Феликса с надеждой. С надеждой, что он скажет: «Нет, всё нормально, с ним такое бывает».
— Думаю, тебе не стоит строить на него планы, — ответил он. — Ты заслуживаешь лучшего. Человека, который будет тебя ценить. Что будет рядом не только когда ему позволяет время, а всегда. Того, кому не всё равно, что важно для тебя, — ответил он, не поднимая глаз.
А может, мне просто надо было, чтобы кто-то сказал это вслух, чтобы возразить.
Я в ужасе покачала головой:
— Нет, нет. Он просто работает. Он закончит этот дурацкий проект, и всё наладится.
Бесфамильный тяжело вздохнул и ничего не сказал. Но он действительно был неправ.
Просвет наступил. Каховский вернулся во всех смыслах. То приезжал с букетом моих любимых пионов, то неожиданно назначал свидание в ресторане, а то и вовсе звонил и говорил, что ждёт меня у редакции.
В один из таких дней, когда я неслась к Паше по вестибюлю и стук моих каблуков конкурировал со стуком моего сердца, от стены вдруг отделилась девушка, которую я уже видела здесь несколько раз.
Я не знала, кого она ждёт, почему здесь стоит. Я просто её запомнила.
Она шагнула ко мне. Я остановилась. Но тут в дверь вломился Каховский.
— Не дождался. Так по тебе соскучился, — сгрёб он меня в объятия.
И я лишь заметила, как девушка отвернулась и торопливо накинула на голову капюшон толстовки, скрывая медные волосы.
7
Потом я её какое-то время не встречала. Да мне было и не до неё.
У нас снова всё было хорошо.
Мы летали на выходные в Венецию. Бродили по узким улочкам и мостам, целовались на площади Сан-Марко, и я чувствовала себя самой счастливой на свете. Пашка был внимателен, нежен и постоянно держал меня за руку, словно боялся отпустить. Фотографировал меня на фоне гондол и каналов, смеялся над моими глупыми шутками и говорил, что я — лучшее, что с ним случалось.