— Чего надо? — рявкнула она, едва распахнув дверь.
В нос ударил запах перегара, вперемешку с сигаретным дымом. Пабло отшатнулся, с ужасом выпучив на меня глаза.
Мать презренно смотрела на меня и не узнавала. И это было мне на руку.
— Поговорить надо, — спокойно парировала я.
Мамаша выглядела отвратно. Сухая, сморщенная женщина, невысокого роста, с выцветшими некогда рыжими волосами, грязными ногтями, в растянувшейся футболке, что едва прикрывала ее задницу.
— Ты откуда? — смачно харкнув в сторону, спросила она. — На легавую не похожа. На долбанную распространительницу БАДов или косметики тоже.
— Я не из полиции. Мне нужно задать несколько вопросов, относительно вашей дочери Джейн.
— У меня нет детей, — улыбаясь своим гнилым ртом, ответила она.
На миг я растерялась. Может из-за регулярного пьянства ей память отшибло?
— Уверены?
— Ага, — ответила она, хитро сощурившись.
О, да! Я помнила этот взгляд и прекрасно знала, чего хочет мать.
— Может это освежит память? — я достала из кармана пятидесяти долларовую купюру.
— Накинь ещё столько же, может меня озарит.
Чертова вымогательница! Вся ее никчемная жизнь — сплошной торг. Везде ищет выгоду.
Я без раздумий добавила ещё полтинник. Мамаша схватила деньги, распахнула шире дверь, предлагая пройти внутрь.
От ужаса Пабло перекосило. Он, кажется, из последних сил держался, чтобы не сбежать прочь, а тут его ещё и в вонючую клоаку войти приглашают.
Я переступила порог. Внутри было ещё хуже, чем можно представить. Кучи мусора, ободранные стены, грязная, видавшая виды мебель, бутылки, рядами стоявшие повсюду и запах… Нет, даже не запах, а ужасная помойная вонь. Ей было пропитано все. Она густо висела в воздухе, не давая дышать полной грудью. Видимо, после того, как я свалила из дома, убираться стало вообще некому, и мамаша попросту забила на это.
— Чего знать хочешь, красотка? — она плюхнулась на драный, засаленный диван. Закурила.
— Все о Джейн.
— У меня и информации-то нет особо. Я отдала ее когда она была ещё совсем крошечной. Знаю, что она живет где-то в Нью-Йорке или в Вашингтоне. Сейчас не вспомню, — отмахнулась она, выпуская сизый дым изо рта.
Пабло поспешил натянуть горлышко водолазки на нос. Он, бедняга, стоял на одном месте, не в силах пошевелится, боясь наступить на что-нибудь живое, что может выползти из-под груды бумажек и тряпок, раскиданных на полу.
— Папаша забрал ее, — добавила мать.
И это резануло по сердцу. У меня был отец? То есть, мою сестру забрали, а меня почему-то оставили? Вопрос: чем я была хуже?
— Папаша? — дрожащим голосом переспросила я.
— Да. Вернее, его родители. Бабка и дед Майклсон. Они очень хотели, чтобы ребёнок рос в хороших условиях, а я была для них отвратительной мелкой стервой, которая специально залетела от их сыночка.
— У вас же было две дочери. Почему отдали только одну?
В горле стоял ком. Я готова была расплакаться от несправедливости и жалости к самой себе.
— Слушай, милочка, а ты так и не представилась. Кто ты, черт возьми? — мать затушила сигарету о подлокотник дивана и поднялась на ноги. Подошла ко мне. Пабло, стоявший рядом, отпрыгнул от нее, как от прокаженной.
— Мне кажется, где-то я тебя видела, а вот где — не припомню, — она зорко пялилась на меня, гипнотизируя своими мутными, похмельными глазами.
— Милая, мы, кажется, узнали всю необходимую информацию. Может, нам пора? — донёсся до меня тоненький голос друга, который продолжал стоять истуканом, крепко зажимая нос.
— Джейн, дочка, это ты? — вдруг произнесла мамаша, видимо, даже не предполагая, что перед ней стоит другая дочь, стриптизерша-неудачница Оливия, которая должна была давным-давно сдохнуть.
Сейчас было самое время уйти. Предположения, относительно сестры-близнеца подтвердились. Собственно, что мне ещё нужно? Вот только я и шагу ступить не могла. Внутри все клокотало, бурлило. От душевной боли я сжимала ладошки в кулаки, оставляя на них кровавые отметины от ногтей. Столько лет я жила в грязи, в хаосе, потому что по каким-то причинам мать не отдала меня на воспитание к отцу. У меня даже шанса на лучшее не было! Она попросту лишила меня его!
— Меня зовут Оливия Джонсон, — твёрдо произнесла я.
Глаза матери округлились и стали похожи на кофейные блюдца. От удивления ее челюсть отвисла.
— Лииииив? — вопросительно произнесла она.