Перебравшись через сугроб, мы поймали такси. Так же я ехала от вокзала к тете Мусе на такси с отцом. Но тогда было лето, я смотрела и радовалась: сколько людей! Сейчас разукрашенный, но абсолютно пустой Невский напоминал нарядного мертвеца.
Мы свернули на Литейный, на Чайковскую. Меньше всего я хотела бы видеть сейчас строгую тетю Мусю, которая сразу же позвонит папе... и опять я в тисках!
Мы вылезли у Мусиного роддома... Сейчас она начнет давить!
Впрочем, давить стала еще дежурная, властная женщина:
— Та-ак! Девчонка совсем! С мамочкой! Мол, откуда у такой маленькой муж? Тут она угадала.
— Где же ты раньше была? — продолжала она воспитывать.
— Давай оформляй! — Капа протянула мой паспорт и медицинскую карту.
— Семь месяцев!.. Да еще и не наша! — Дежурная кинула паспорт.
Пришлось мне брать себя в руки.
— Здравствуйте! — вежливо произнесла я. — Я племянница Марии Петровны Кошелевой. Позвоните, пожалуйста, ей.
— Так раздевайся же скорей! — вскричала дежурная.
Она сунула мне целлофановый пакет. Я натянула длинную полотняную рубаху, с трудом обула на ноги белые бахилы, но не могла завязать на них лямки. Дежурная завязала их, уложила меня на каталку, стала звонить. Но никто, видимо, не брал трубку.
«Все-таки хоть в конце, а удалось мне воспользоваться блатом!» — взбадривала себя я.
Вместо одеяла меня «по блату» накрыли рваной простыней, и две мрачные санитарки повезли куда-то. Поставили в каком-то узком помещении со стеклянными стенами, состоящими как бы из сплошных форточек, и надолго бросили. Вот так блат! Время от времени, когда накатывала боль, я стонала, чтобы напомнить о себе. Появилась какая-то совсем молодая девушка (практикантка?) и, глянув на меня, прошла мимо!
— Я... тут, — напомнила я с улыбкой, но улыбка вышла жалкая и кривая.
Она мельком на меня глянула.
— Вам рано еще!
И действительно, словно по ее приказу, схватки утихли. Однако лежать тут было не очень — я дрожала от холода и, как ни странно, очень хотелось есть. Но никто не появлялся. Повезло мне — оказаться тут первого января. Что-то несчастья преследуют меня... или я сама их преследую?
Паузы становились все короче, а схватки все больней. Меня вкатили в комнату с высокими окнами, подошла еще молодая практикантка.
— Да упирайся! Упирайся ногами! — кричала она. — Тужься!
Но ноги мои в полотняных бахилах соскальзывали с барьерчика, все мои силы уходили на то, чтобы упереться, а о том, чтобы еще и тужиться, речи не шло.
Деловито и рассерженно вошла пожилая дежурная, но от ее появления я почувствовала себя как-то спокойней.
— Давай! — скомандовала она то ли мне, то ли практикантке.
Вместе с ней они ритмично давили мне на живот. Я тужилась изо всех сил, оскалив зубы. Но дело не двигалось. Это я поняла еще по тому, что дежурная отпустила мой живот, утерла запястьем свой лоб.
Паника снова охватила меня. «Вот так вот я и умираю!» Я оглядела комнату, пустые столы. Конечно, только меня угораздило первого января... умирать! Я дрожала.
— Чего задумала-то! — сурово проговорила дежурная. — Первый раз — и на сухую рожать, воды упустила!
Снова на меня повеяло тихой надеждой: все понимает она!
Практикантка запеленала мне руку, померила давление.
— Давление критическое... надо стимулировать, — дрожащим голосом проговорила она.
— Сейчас мы дадим ей касторочки! — бодро проговорила дежурная. — Любишь касторку-то?
Я кивнула.
— О, гляди! Улыбается! — сказала она.
Но и с касторкой дело не пошло. Время от времени я выныривала из забытья, видела их измученные, потные лица, отчаянные взгляды, которыми обменивались они.
Вынырнув в очередной раз, я увидела над собой тетю Мусю, а за ее плечом — лицо отца. Морщась, он плакал. Снова все затянуло туманом.
— В операционную, — долетел до меня голос Муси. — Борису Айзековичу звони!
— ...Сердцебиение плода не прослушивается!
— Наркоз!
Очнулась я в уютной белой палате. На подоконнике сверкал снег, каждая снежинка переливалась зеленым-синим-красным. Давно я не ощущала такого блаженства. Главное — чувствовала я — в этом есть что-то необычное. И тут меня осенило: раньше я не могла бы видеть подоконник! Из-за живота! Его не было. Я повела ладонью: плоское место! Шершавые бинты, между пальцами попадались какие-то резиновые трубки.
«А где же...» — ударила мысль.