Всего четыре минуты назад я дохнула на ледяное стекло, отодвинулась и стала наблюдать, как постепенно исчезает белёсое пятнышко. Кто бы мог подумать, что такой человек, как Клаус Хайн, может жить в подобном месте.
- А ты думала, я на помойке живу?
Я вздрогнула и обернулась на звук его голоса.
Клаус Хайн снова это сделал: вошёл совершенно беззвучно и встал за моей спиной.
- Только не смейся. Он мой тёзка.
- Кто?
- Святой Николай, - пояснил он и добавил:
- Звучит почти как Клаус.
Он избавился от остатков грима. Тщательно вымытое лицо, порозовевшее от воды и мыла, показалось мне немного осунувшимся, а глаза предательски красными. Похоже, что смена у него выдалась не самая лёгкая.
- Если хочешь, можешь загадать желание.
Я возразила, что эта примета полная чушь и что на данный момент у меня нет никаких желаний.
- Не верю. Люди всегда ими одержимы.
Его палец прикоснулся к уголку левого глаза и принялся слегка его теребить.
- Но это правда. Никаких. Абсолютно… и… эй, что у тебя с глазами?
Я заметила это ещё в “Goethes Erben”: думая, что никто не видит, Клаус Хайн несколько раз за вечер принимался терзать то одно, то другое веко, как если бы его мучил сильный зуд.
- Давно это у тебя?
- А… они просто чувствительные и часто… должно быть, мыло попало или что-нибудь в этом роде.
- Разреши, я посмотрю?
- Твоя забота такая трогательная, куколка! Не понимаю, зачем. Уверяю, это ерунда, не серьёзнее, чем обычно.
- Инфекция это не шутки!
- Хорошо, я понял! - быстро произнёс Клаус и примирительно поднял руки. - Посмотри, если хочешь.
- Сюда. Поближе к свету.
Он поднял подбородок, повернул лицо и так, и этак, терпеливо ожидая, пока я не закончу.
- Порядок?
Что-то щёлкнуло, и сквозь невнятное бормотание диктора, зачитывающего блок поздних новостей, прорезался другой голос, высокий, несколько гнусавый, жалующийся о том, что он помнит каждый порез и ссадину, что он бьёт себя по лицу, рвёт на себе волосы - и не чувствует ничего, что-то не так, он должен срочно что-нибудь принять, чтобы ощутить ту боль, которая так потрясла его мозг * ( * имеется в виду текст песни Элиса Купера "Новокаин"). Проклятое радио. Должно быть, западает какая-то кнопка, и от этого самопроизвольно переключаются станции вещания.
Сквозь помехи я услышала характерный звук энергично встряхиваемого шейкера и поняла: Клаус Хайн снова над чем-то колдует. Сейчас я открою глаза и пойму, что всё ещё нахожусь в “Goethes Erben”, что не было и не могло быть ни спора, ни окна на пятом этаже с маячащим в нём зданием с серой крышей, ни внезапно прижавшихся ко мне узких бёдер, обтянутых скрипящей чёрной кожей с многочисленными застёжками и молниями - когда, убедившись, что это действительно обычное раздражение, я выпустила его подбородок, что не было ни узкой ладони, мягко обхватившей мой затылок, ни рта, прильнувшего к моему, ни запахов сигарет и фруктовых леденцов, смешавшихся в его участившемся дыхании, когда Клаус Хайн в поцелуе раздвинул мои губы и его очень смелый язык проник внутрь. Сейчас он постучит о деревянную столешницу барной стойки - как он всегда делает, чтобы привлечь моё внимание, если я чересчур глубоко задумаюсь, и спросит…
- Хочешь пить? Я сделал холодный чай.
Ведь всё это не могло быть ничем, кроме сна?
Этажом выше что-то громко стукнуло, и я рывком села, переводя ошеломлённый взгляд то на потолок, то на Клауса, одетого только в кожаные брюки с многочисленными ремнями и молниями и примостившегося на краешке постели.
Широкая двуспальная кровать, раскачивающаяся словно попавший в бурю плот, мягко принявшая в свои шёлковые объятия наши сцепившиеся тела, размноженные лица Клауса прямо надо мной, то, как я протянула руку, нашла и коснулась одного, настоящего, как провела кончиком пальца по мягкому изгибу подбородка, как потрогала отделившийся от массы непослушных волос тугой чёрный завиток, то, как вздрагивающий от нетерпения Клаус запутался в своих застёжках, как, наконец, вырвалась его напряжённая плоть, мертвенно-белая в таинственной голубой подсветке стереосистемы, то, как он вонзился в меня, немного поспешно, словно опасаясь, что я передумаю, и яростно, как терзаемый голодом дикий зверь, то, как что-то и где-то глубоко внутри дрогнуло, сжалось, один раз, потом другой и третий… как что-то тёплое излилось в меня, как я… нет, не закричала, не застонала, а слабо захныкала, пряча лицо у него на груди, как необдуманно сказала то, что, вероятно, не должна была…
- … тебя…
- … Тссс! Не стоит бросаться такими словами!..
Это не было сном.
- Не пугайся. Это мой сосед. Он обычно возвращается в это время со смены.
Кто же работает в такое время?
- Служба спасения.
Что то-то опять щёлкнуло, в эфире пошли помехи, и, приподнявшись на локтях, я увидела, как чёрные цифры 102,9 на кислотно-голубом экране сменились на 97,6 * (*PSR 102.9 FM - одна из радиостанций в Лейпциге, вещающая в жанре Pop-Rock, Hard-Rock и хэви-метал 80-х-90-х, специализация 97.6 - эклектичная музыка, последняя выбрана автором ввиду весьма символического названия - MEPHISTO 97.6).