При мыслях о еде проснулся заглушённый адреналином голод. После анабиоза организму полагалась двойная порция питательного пайка.
Протерев запылившееся стекло, Номуса осторожно заглянула внутрь и мгновенно отпрянула.
Существо с той стороны выглядело иначе, но было таким же мерзким, как и бледные людоящеры. Мелкое и волосатое, оно сидело, поджав под себя четыре пары ног, и чем-то радостно хрустело.
Номуса не дыша шагнула назад, к лестнице.
Хрум. Хрум. Хрум.
Медленно развернулась.
Хрум. Хрум.
Занесла ногу над ступенькой.
Хрум.
И рванула что было силы вперёд, когда дверь содрогнулась от громоподобного удара.
* * *
Тха-бар трижды вознёс хвалу пищедателю, но проём, прежде раз в цикл исторгавший еду, был пуст. Верхачи оказались правы. Без чёрных штук, что они называли «акку-у-лят-ами», пищедатель оставался глух к мольбам.
По рукам побежали фиолетовые световые пятна, выдавая окружающим овладевшие Тха-баром грусть и тоску. Тха-бар рассчитывал выменять у верхачей «акку-у-лято-ы», но мальчишка Тха-сук по глупости разбудил богиню — и что теперь?
Напомнить людям древний закон: «Один родился, один теперь должен умереть» — и пожертвовать частью племени? Или отправить стариков на верхние палубы, чтобы они трупами врагов выкупили себе жизнь?
Ни один из вариантов не годился. Пока пищедатель пуст, племя будет голодать.
Тха-бар это понимал, но до последнего не хотел проливать кровь.
Поэтому Тха-бар задушил в себе голос разума и обратился к верхачам — уродцам, жившим на верхней палубе. Тха-бару они не нравились. Ни их волосатые морды, ни презрительные взгляды, ни наглое поведение. Таким только палец положь, отнимут руку по самый шейный воротник.
Но все знали, что верхачи ищут капсулы со спящими богами. Правильно! Своих-то богов у верхачей не осталось!
Вместо любви и почитания, вместо служения и восхваления, верхачи вынули их из капсул — и боги погибли. Глупые-глупые верхачи! Тха-бар долго смеялся над их глупостью, ненавидя за то, что верхачи не считали людей с нижних палуб умными и вечно пытались обмануть.
Но ради благополучия племени Тха-бар согласился отдать богиню. Готов ли теперь Тха-бар преступить ещё через один древний закон?
Тха-бар велел бить в барабаны. Тха-бар дождался, когда на площади соберётся всё племя. Тха-бар простёр руки вверх и произнёс то, за что сам убил бы без колебаний:
— Мужчины племени Тха возьмут копья и пойдут наверх. Мужчины племени Тха прольют кровь и не вернутся, пока не добудут новый пищедатель. Настало время битвы! Так говорит вам Тха-бар, великий жрец и ваш вождь.
Тха-бар видел, как бегут по рукам жёлтые световые пятна удивления, как медленно они сменяются у женщин на чёрный — цвет страха — и как наконец вспыхивают у мужчин красным.
— Тха-а-а! — отозвалось племя, и вверх взмыли сжатые кулаки.
* * *
От стремительного бега сердце почти выпрыгивало из горла. Номуса на заплетающихся ногах добралась до двери жилой палубы и уткнулась лицом в помутневшее стекло.
Человек! Там был человек!
Облегчение тёплой волной пронеслось по телу. От радости подкосились ноги. Ей хотелось рыдать, но вместо слёз по лицу расплылась улыбка. Номуса занесла руку, чтобы постучаться, когда человек повернулся к ней боком и в густой шевелюре стали заметны длинные… пушистые… беличьи уши…
Отшатнувшись, Номуса развернулась и под дробный перестук ошалевшего сердца медленно, шаг за шагом, добрела до своей цели — двери в центр управления. Оставалась надежда, что хотя бы там…
Входное устройство сосканировало сетчатку глаза и отпечаток ладони, считало код с установленного в зубе имплантат, после чего удовлетворённо пискнуло, и глухая дверь перед ней отъехала внутрь.
Долгие секунды Номуса стояла в проёме, ничего не видя и не слыша. Впереди разлилась темнота, в которой мог таиться кто или что угодно. Но стоило пересечь порог, как зажёгся свет, глаза нашли в пустом помещении привычные мониторы, панель управления, световые индикаторы, и сердце наконец успокоилось.