За окном, как и ожидалось, пасмурно. Ни намёка на солнце, только сизый свет, который делает всё вокруг чуть холоднее, и ветер, гоняющий по улицам сухие листья и обрывки чьих-то забытых планов. Где-то вдали тянулся нескончаемый гул машин — привычный саундтрек нашего города.
Снизу доносились голоса — женские, оживлённые, перемежающиеся смехом. Узнаваемый тембр мамы, чёткий, уверенный, командный, и голоса девушек, наверняка её моделей или клиенток. Видимо, у них примерка. Мама всегда любила этот творческий хаос — ткани, выкройки, мел, рассыпанный по столу, и в центре всего она сама — как дирижёр в своей маленькой мастерской, создающей одежду вместо музыки.
У каждого в доме было своё дело. У меня — тоже. Свой небольшой бизнес, который я вёл даже из Лондона. Тату-салон. До отъезда я закончил курсы, вложил в это почти все деньги, открыл помещение, нашёл хороших мастеров. Мы делали всё — от татуировок до модных стрижек и пирсинга. И за четыре года выстроили репутацию и клиентуру. В нашем городе мастеров такого уровня почти нет, а цены — в отличие от той же Англии — более чем адекватные. Помню, сколько содрали с меня за пару татуировок в Лондоне… лучше бы вернулся сюда и сделал у себя, и дешевле, и качественнее.
Мама — дизайнер, отец — мэр, я — сын, мечтающий стать архитектором и владелец тату-салона. Смешно. Иногда это всё звучало как сюжет странной книги, где герои собраны из разных жанров.
Я наконец заставил себя подняться. Потянулся, чувствуя, как затекли мышцы. Натянул домашние шорты, прохладная ткань которых приятно легла на кожу, и спустился вниз. Желудок недвусмысленно напомнил о себе, и мысль о завтраке моментально стала навязчивой.
На первом этаже гремела музыка — ритмичная, с той самой энергетикой, под которую хочется шить, танцевать или командовать. Голос мамы перекрывал её без малейшего усилия — уверенный, с тем оттенком, от которого люди подчиняются без споров.
Я направился на кухню, привычно минуя длинный коридор, и открыл холодильник. Прохлада ударила в лицо, я почесал затылок, изучая полки. Что я хочу? Что-то точно не полезное. Никаких овсянок и фруктовых смузи — только еда, после которой чувствуешь себя сытой акулой.
— Данюш, там есть драники, — раздался из гостиной голос мамы.
— Вижу, — ответил я на автомате, хотя в действительности не видел ничего, похожего на драники.
Я присмотрелся внимательнее, перебирая взглядом тарелки, контейнеры, баночки, но результата это не принесло. Настолько увлёкся поисками, что не заметил, как мама бесшумно подошла, мягко, но ощутимо хлопнула меня по спине и, обогнув меня, вытащила с полки тарелку с аккуратно сложенными, румяными драниками.
— Данька, глаза бы раскрыл. Ни доброго утра, ни «привет, девочки», — упрекнула она с привычной улыбкой, которая не оставляла места обидам.
Я улыбнулся краешком губ, поцеловал маму в щёку и забрал драники. Она почти одновременно со мной достала из холодильника сметану и поставила на стол.
— Доброе утро, ма. Доброе утро, девочки, — произнёс я, обводя взглядом комнату.
Разогрел в микроволновке целую гору драников, так что аромат поджаренного картофеля вперемешку с лёгким привкусом масла заполнил всю кухню, согревая даже мой утренний, ещё не проснувшийся мозг. Уткнулся в телефон, лениво листая новостную ленту, в которой всё было одинаково бессмысленным и скучным — очередная политика, чьи-то скандалы, фотографии с пляжей, где слишком много чужих тел и слишком мало чего-то, что могло бы меня зацепить. Я механически прокручивал экран, пока не почувствовал на себе взгляды — тёплые, цепкие, прожигающие.
Модели мамы.
Они стояли и двигались в стороне, но, чёрт возьми, не скрывали, что смотрят на мою спину. Я прекрасно знал, на что они смотрят — на татуировку, которая занимала всё моё тело от линии шеи до поясницы: чёрно-серые тени, линии, переходящие в сложный узор, нечто между древним орнаментом и картиной из сна. Может, действительно добить образ — проколоть язык или поставить септум? Но я уже почти слышал мамин крик, этот упрямый, сердитый, но по-своему заботливый тон: «Данька, ты совсем с ума сошёл?» Она и так не в восторге от того, что её сын, сын мэра, выглядит так, будто сбежал с рок-фестиваля.