Он отстранился лишь на миг, чтобы разорвать последние тонкие преграды между мной и собой, снял с меня кружевное бельё, в котором я чувствовала себя ещё хоть как-то защищённой, и сбросил с себя одежду, словно это была всего лишь лишняя оболочка, мешающая огню вырваться наружу. Я смотрела на него, не в силах удержать взгляда, и даже при тусклом свете видела, как напряжены его мышцы, как под кожей рельефом проступают кубики пресса, как вены вздуваются на его руках, делая их ещё более грубыми, сильными, властными, — и это возбуждало меня до дрожи, до головокружения, будто в каждом его движении таилась угроза и одновременно обещание наслаждения.
«Боже, какие у него руки», — пронеслось в голове, и я едва сдержала стон только от того, что могла позволить себе их разглядывать. Его грудь — массивная, широкая, плотная, словно созданная, чтобы давить и удерживать, его бицепсы, его шея, его ключицы, каждая линия тела, будто вырезанная резцом скульптора. Я опускала взгляд всё ниже, ниже, видела чёрную дорожку волос, ведущую вниз, к его паху, и там — о, Господи, я замирала, хватая воздух, потому что член его был огромен, тяжёл, толсто налитый силой, и я осмеливалась разглядывать его, жадно, долго, позволяя себе впитывать глазами каждую деталь. Я замечала даже татуировку, протянувшуюся от плеча до запястья, будто клеймо дикости, метка хищника.
Он снова навис надо мной, и в его движении было что-то первобытное, дикое, — он вцепился в мои губы, грубо, властно, и я отвечала тем же, кусая, впиваясь, не желая уступать, пока мои руки скользили по его телу, изучали каждый мускул, каждый изгиб, будто я хотела запомнить его до последней линии. Я целовала его шею, плечи, грудь, проводила языком по коже, ощущала солоноватый вкус, чувствовала, как его дыхание учащается, и понимала, что ему это нравится, что он сам уже горит этим огнём.
— Рина… — выдохнул он моё имя так, будто это был стон, будто молитва, будто проклятие.
И в этот момент я взяла вверх, резко перевернув его, и теперь он оказался подо мной, раскинутый на кровати, сильный, дикий, но в эту секунду отдавший мне власть. Я оседлала его, тёрлась промежностью о его член, скользя по всей его длине, и каждый раз он издавал низкий, сдержанный стон, и эти звуки сводили меня с ума, заставляли двигаться ещё смелее. Мои губы опускались на его грудь, я целовала её, кусала его соски, ласкала их языком по очереди, нежно, но достаточно сильно, чтобы он вздрагивал.
Я сползла ниже, и мои губы касались его пресса, я медленно, чувственно обводила языком каждую линию его кубиков, целовала их, облизывала, как кошка, играющая со своей добычей. Он стонал громче, и это только разжигало во мне желание. Ещё ниже — и вот я уже перед ним, перед тем, что вызывало во мне трепет и жажду. Его член был велик, налит, пульсировал от возбуждения, и я жадно смотрела на него, облизывая губы.
Я медленно провела языком по всей его длине, снизу вверх, до самой головки, и он шумно втянул воздух, закинув голову назад. Я облизала головку, задержалась на ней, целовала её, смотрела ему в глаза снизу, и видела, как его взгляд потемнел, как в нём появилось что-то животное. А потом я взяла его в рот — осторожно, медленно, сначала чуть-чуть, позволяя себе привыкнуть, изучить его вкус, его форму, его тяжесть.
— Чёрт… Рина… — простонал он, и голос его дрожал.
Я ускорялась постепенно, добавила руку, обхватила основание и начала массировать его яйца, чувствительные, горячие, пока рот и язык работали над ним, всё глубже, всё быстрее. Я дышала через нос, поэтому могла брать глубже, и он был настолько налитым, что я чувствовала его пульсацию прямо в горле. Он напрягался всё сильнее, и я знала — он близко.
— Чёрт… это… самый лучший минет… — сорвалось с его губ, и эти слова только подхлестнули меня.
И вот — последний мой толчок, тяжёлый, резкий, и он кончал прямо в мою глотку, горячей, солоноватой, чуть сладкой волной, и я глотала, даже наслаждалась этим, смеясь внутри себя от мысли: «Ананасовый сок пьёт, что ли?»
Я медленно отпустила его, выскользнула губами, и поднялась к его лицу, к его губам, чтобы он почувствовал вкус себя на мне. Его пальцы зарылись в мои волосы, крепко, жадно, и в этом было что-то дикое, животное. Я перекинула ногу, и его член снова упёрся в мою влажную, жаждущую промежность.
Я приподнялась над ним, взяла его рукой и направила к себе, медленно, сдержанно, опускаясь вниз. Он входил в меня тяжело, туго, головка растягивала меня, и я застонала громко, от удовольствия и боли, переплетённых в единый узел. Его рука тут же легла на мой бугорок, лаская его, а другой он удерживал меня за спину, прижимая к себе.
— Привыкай… не делай резких движений… — хрипло говорил он, удерживая меня, — дай себе привыкнуть…