Я осторожно выбралась из постели, стараясь не разбудить его, нащупала на полу мой халат, тяжёлый, махровый, такой уютный после всего, что было ночью. Завязала его на талии, подтянула полы, словно надеясь спрятать внутри всё то новое, обнажённое и уязвимое, что он во мне разбудил. И, босиком ступая по прохладному полу, вышла в коридор.
Мне нужен был душ. Я хотела смыть с себя остатки ночи — и в то же время боялась это делать, словно вода способна будет унести воспоминания, размыть их, сделать менее реальными.
Но не успела я пройти несколько шагов, как на моём пути появилась Таня. Она стояла, прислонившись к стене, и её глаза сверкали живым любопытством. Она смотрела на меня так, будто знала больше, чем следовало бы, будто читала по моему лицу каждую подробность того, что произошло. Её прищур, лёгкая усмешка, уголки губ, дрожащие от сдерживаемого смеха — всё это говорило: скрыть что-то от неё будет невозможно.
Она смотрела на меня так пристально, что я ощущала себя под лупой. В её взгляде было слишком много знания, слишком много дразнящей женской мудрости, и от этого уши мои горели так, словно к ним приложили раскалённое железо. Я не могла выдержать этот прищур, эту улыбку — слишком уж Таня умела читать меня по одному выражению лица.
— Помирились? — её голос прозвучал мягко, но в этой мягкости чувствовалось лукавство, и когда она улыбнулась, эта улыбка была такой широкой, такой хищной, что хотелось провалиться сквозь пол.
— Ну… — протянула я, чувствуя, что слова предательски застревают в горле.
— Да вижу, что помирились, — Таня прикусила губу, ухмыльнулась и перевела взгляд на дверь за моей спиной, откуда я только что вышла. Я тоже закусила губу, понимая, что отпираться бессмысленно, но она, как всегда, решила добить меня насмешкой: — Мне кажется, ночью все слышали… и ваш смех, и ваши стоны. Особенно твои. Да и пахнешь ты, Ринка, как секс.
Я закрыла глаза на миг, надеясь, что это поможет спрятаться от её слов, но щеки полыхнули так, что, наверное, светились в свете коридора. Господи, неужели я и вправду так громко стонала? Кричала его имя в кульминации? Я ведь помнила обрывки — свои крики, его низкий смех, его хриплое: «Да, вот так, эльф…» Но одно дело помнить это в моменте, другое — осознавать, что всё это слышали вокруг.
И как будто в насмешку судьбы, в этот момент дверь за моей спиной скрипнула и открылась. Я даже не успела оглянуться, а уже почувствовала его — это тепло, исходящее от него, когда он подошёл так близко, что между нами не осталось ни воздуха, ни пространства. Он вышел босиком, в одних шортах, протирая глаза кулаком, словно мальчишка, и это детское движение так не вязалось с тем дьяволом, что всю ночь превращал меня в дрожащую от восторга девушку, что я не знала, то ли смеяться, то ли краснеть ещё сильнее.
Я отошла на шаг, и тогда встретилась с его глазами. Ярко-зелёными, почти светящимися на фоне дневного света. Они пожирали меня взглядом, с этим прищуром, с ухмылкой на губах. Ох, эта ухмылка… Я знала её. Я знала, чем она грозит. И всё внутри меня болезненно, сладко сжалось. Ужасно хотелось снова утащить его назад, в каюту, вцепиться ногтями в его спину, оседлать его, чувствовать его внутри, снова и снова… Господи, о чём я думаю прямо сейчас?!
— Танька, ты зачем мне эльфа смущаешь? — его голос ещё был сонным, низким, хрипловатым, и именно этот голос каждую ночь сводил меня с ума перед сном.
— Я-то? — Таня подняла брови и с наглым видом скрестила руки на груди. — Да мне кажется, сегодня ночью все слышали ваши стоны. Разучился сдерживаться, братишка?
Он хмыкнул, шагнул чуть ближе ко мне, обнял за талию — и я снова почувствовала его тепло, его ладонь, скользнувшую по поясу халата.
— Я? — он наклонился ко мне и почти прошептал, но громко достаточно, чтобы Таня слышала. — С ней невозможно сдержаться. Правда, эльф?
Мои губы сами закусили себя, я отвела взгляд, будто маленькая девочка, пойманная на чём-то неприличном. Когда я успела стать такой стеснительной? Наверное, потому что рядом с ним я ощущала себя совсем другой — слишком открытой, слишком оголённой, слишком настоящей. И всё же, эта его фраза пронзила меня до глубины, потому что я знала: он сказал правду. С ним действительно невозможно было сдерживать ни стоны, ни слова, ни чувства.
В этот момент к нам подошёл Максим. Его вид был забавным: волосы блондинистые, растрёпанные, как будто он тоже всю ночь провёл бурно, голубые глаза чуть припухшие от сна, но полные той мягкой, домашней любви, с какой он смотрел на Таню. Он обнял её за плечи, лениво поцеловал в висок и посмотрел на меня с улыбкой.