— Ну что, Рина, как тебе наш «ботаник»? — его усмешка была такой, что я едва не застонала от смущения.
Я переминалась с ноги на ногу, чувствуя, что три пары глаз — Таниных, Максима и Даниных — уставились прямо на меня, прожигая насквозь. Может, стоило бы отшутиться, съехать с темы… Но я заметила, как Даня стоит, расправив плечи, не спеша прикрывать грудь, на которой виднелись мои засосы и красные полосы от ногтей. И я поняла, что вот оно — моё оружие. Его тело само выдавало меня. Его грудь, помеченная мною, его кожа, исписанная моей страстью.
И у меня мелькнула мысль: а что если поддразнить его в ответ? Чтобы почувствовал, каково это — гореть под чужими взглядами. Чтобы перестал ходить без футболки, выставляя напоказ то, что должно быть только моим.
Я подняла на него глаза — в эти изумрудные, хитрые, искрящиеся от самодовольства и чего-то первобытно-мужского, от чего у меня моментально перехватывало дыхание, и почувствовала, как внутри меня вспыхнула та самая знакомая искра упрямства, которая всегда загоралась в его присутствии. Ну уж нет, рыжий тролль, не ты один умеешь играть на моих слабостях, не ты один способен заставлять меня краснеть и терять голову.
— Как мне «ботаник»? — я нарочито медленно, с ленивым прищуром провела взглядом по его обнажённой груди, и задержалась на красных полосах, которые оставили мои ногти прошлой ночью, полосах, что сейчас так вызывающе бросались в глаза. Сделав голос томным и обволакивающим, я добавила: — А что, по-моему, очень даже неплохой экземпляр. Только вот зря он без футболки вышел — слишком уж явно видно, что ночью он был… занят.
Я произнесла это легко, будто между делом, словно подшучивала, но сердце в груди стучало так оглушительно, что мне казалось, его слышат все вокруг. Щёки горели от моей собственной дерзости, и я чувствовала, что ещё секунда — и я сама же попадусь в собственную ловушку.
Таня прыснула, прикрывая улыбку ладонью, Максим лишь скользнул по нам взглядом и усмехнулся, а вот Даниил… он только приподнял бровь, и эта едва заметная, но хищная ухмылка мгновенно скрутила что-то у меня внутри. Чёрт. Ох, зря я начала этот поединок. Я слишком хорошо знала этот взгляд: в нём горел вызов, опасный огонь, обещание наказания. И если бы не присутствие людей в коридоре, я почти уверена — он бы сейчас вжал меня в стену и, не давая опомниться, взял прямо здесь, без остатка, не обращая внимания на свидетелей. О, Рина, остановись.
— Неплохой экземпляр? — его голос звучал глухо и низко, в нём вибрировала та самая угроза, от которой по позвоночнику пробежала сладкая дрожь. — А не ты ли кончала на мне раз десять? Не я ли довёл тебя до сквирта три раза? Не ты ли сама признавалась, что тебе нравится, как я делаю это с тобой?
Моё лицо вспыхнуло ярче закатного солнца, горячее, чем утренний жар после бессонной ночи. Я застыла, словно пойманная в ловушку, не в силах пошевелиться, потому что каждое его слово ударом возвращало меня туда — в приглушенный свет каюты, в его руки, в собственные стоны, в свои крики, что рвались с губ помимо воли. Я вспоминала, как теряла себя, как тонула в его объятиях, как тело предавало меня, стонало громче, чем я когда-либо позволяла себе, и как его имя срывалось с моих губ так отчаянно, будто от этого зависела моя жизнь.
— Тролль, — выдохнула я сдавленно, с досадой, будто надеялась оттолкнуть его хотя бы словом.
Он усмехнулся, и эта ухмылка была до безумия наглой, до безумия мужской.
— Что, эльф? — произнёс он так спокойно, так хрипло, что мне захотелось провалиться сквозь пол. — Забыла, как ночью делала мне самый охуенный минет в моей жизни? Или как я заставлял тебя дрожать под языком, пока ты не умоляла остановиться? Ну признайся, эльф, тебе понравилось.
Я прикусила губу до боли, пытаясь удержаться, но слова застряли в горле. Моё тело выдало меня быстрее, чем я успела бы что-то сказать: ладони вспотели, дыхание сбилось, а ноги будто стали ватными. Я слышала, как Таня сдавленно прыснула в кулак, едва удерживаясь от смеха, Максим смущённо кашлянул, явно не зная, куда деть глаза. А я… я горела.
Но хуже всего было то, что от его слов, произнесённых прямо сейчас, меня накрыло тем же сладким, мучительным напряжением, что и ночью. Эта дрожь поднималась изнутри, заставляя сердце трепетать, а дыхание перехватывало так, будто каждое его воспоминание было не воспоминанием вовсе, а прямым обещанием повторения, здесь и сейчас.
Он провёл кончиком пальца по моему плечу, медленно, лениво, оставляя за собой дорожку мурашек, словно ставя восклицательный знак в этом издевательском монологе. Наклонился ближе, так, что я чувствовала его дыхание на своей коже, и тихо добавил: