Холодная струя, внезапная и резкая, обожгла кожу ледяным прикосновением и заставила содрогнуться, будто вырвала меня из сладкой ловушки воспоминаний, и я выдохнула, сдерживая дрожь, но тут же поймала себя на том, что даже этот резкий контраст вызывает во мне не раздражение, а странное, болезненно-желанное удовольствие.
Я вышла из душа, обернулась полотенцем, подошла к зеркалу и, глядя на себя, невольно замерла: на шее темнели засосы — яркие, наглые, бесстыдные отметины его собственничества, губы слегка припухли, покусанные, как после драки, только это была совсем иная война, глаза сияли каким-то диким, незнакомым светом, а щёки пылали румянцем, будто я снова застукана с поличным, будто весь мир видел, что со мной делали.
— Ну и как тебе в роли девушки, Рина? — пробормотала я самой себе, чуть улыбнувшись и проведя пальцами по губам, которые ещё помнили вкус его поцелуя.
Я вытерла тело мягким полотенцем, быстро высушила волосы феном, собрала их в высокий хвост, оставив несколько прядей свободными, чтобы они мягко обрамляли лицо, придавая ему лёгкость и живость, будто я специально старалась казаться чуть небрежной. Одела чёрное кружевное бельё, тонкое, нежное, облегающее тело как вторая кожа, затем натянула спортивные штаны и накинула полупрозрачный чёрный топ, в котором отражалась вся моя внутренняя игра: вроде бы просто, удобно, но каждая линия, каждый изгиб всё равно проступал, выдавая больше, чем хотелось бы.
Выходя из каюты, я вдохнула глубже и тут же ощутила аромат утреннего завтрака — жареные сосиски, что-то сладкое, может, булочки или вафли, запах, который в другой ситуации показался бы уютным, домашним, но сейчас, в этом состоянии, он казался странно возбуждающим, будто поднимал аппетит не только к еде, а ко всему, что может насытить.
— Доброе утро, — тихо поздоровалась я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и уверенно, хотя сама прекрасно знала — в груди всё дрожало, и этот дрожащий оттенок предательски мог выдать моё состояние.
Владик, сидевший ближе всех к проходу, сразу улыбнулся своей мягкой, по-дружески приветливой улыбкой и протянул мне стакан сока — густого, тёмно-виноградного, холодного, с капельками влаги на стенках, так что пальцы тут же покрылись испариной, когда я взяла его. Этот простой жест оказался таким уютным, словно возвращал меня в реальность, вытаскивал из моих бешеных мыслей.
Егор, как всегда, сидел с сигаретой в зубах, выпускающий дым в сторону моря, ленивый, равнодушный, будто всё происходящее вокруг его не касалось, будто он жил в каком-то своём параллельном ритме. Танька с Максом, напротив, как обычно ворковали — ох уж эти голубки, на них можно было смотреть вечно: она, с округлившимся животом, светящаяся от счастья и нежности, и он, обнимающий её так бережно, будто держал в руках хрупкий фарфор. И ведь совсем скоро ей рожать, совсем скоро их станет трое… Глядя на них, я ощущала странное сочетание — хотелось и плакать, и умиляться, и завидовать, и улыбаться одновременно.
Но стоило мне перевести взгляд чуть дальше — и весь этот уют растворился, потонул, уступив место совсем иным чувствам. Данька стоял у мангала, сосредоточенный, сосредоточенно переворачивал мясо и сосиски длинными металлическими щипцами, а чуть поодаль на столике лежали свежие овощи, аккуратно сложенные в тарелки, пышные булочки, ещё тёплые пироги, от которых пахло сладко и пряно. Казалось, обычная сцена — утро, завтрак, друзья, — но всё это становилось всего лишь фоном, потому что моё внимание не отпускала только одна фигура.
Я поймала себя на том, что просто любуюсь его спиной. И это было не просто любование, это было… исследование, восхищение, почти болезненное желание запомнить каждую линию. Как под солнечными лучами блестела его кожа, как играл свет, очерчивая силуэт плеч и мускулистых рук, как при каждом движении перекатывались мышцы, будто волны под кожей, живые, мощные.
А татуировка… Боже, эта татуировка. Чёрные, глубокие линии покрывали почти всю поверхность его спины, превращаясь в сплетение узоров, где-то острых и дерзких, где-то плавных и изгибающихся, словно древний орнамент, но в то же время современный, словно придуманный под него, под его характер. В самом центре, на лопатках, располагалась голова зверя — волка или тигра, я не могла разобрать сразу, потому что узор был сложным, многослойным, абстрактным и реальным одновременно, но глаза этого зверя, нарисованные с пугающей детализацией, будто смотрели прямо на меня, словно знали все мои мысли. От них веяло дикой силой, опасностью и в то же время каким-то притягательным магнетизмом.
Я закусила губу, не в силах оторвать взгляда, и почувствовала, как сердце снова забилось быстрее. Я позволила себе опустить глаза чуть ниже, и тут же пожалела — потому что взгляд наткнулся на то, от чего хотелось либо присвистнуть, либо отвернуться, но я не могла ни того, ни другого. Мужская задница — отдельный вид искусства, я готова была подписаться под этой мыслью собственной кровью. У него — она была совершенна: упругая, подтянутая, дерзкая, и сама мысль о том, что ещё недавно я чувствовала её под своими ладонями, сжала внутри всё до боли сладко.