Когда мы пообедали, я автоматически начала собирать тарелки, цепляясь за это простое действие, будто за спасательный круг. Но не успела я сложить две вилки, как он подошёл сзади. Его пальцы сомкнулись на моём запястье — резко, властно, без лишних слов. Одним рывком он повернул меня к себе, и я утонула в его взгляде. В этих зелёных глазах не было мягкости, к которой я привыкла в его прикосновениях — там бушевала злость, ревность, недоверие. Он был зол, и я видела это слишком ясно, как вижу грозовое небо перед тем, как рванёт молния.
Я не успела ничего сказать. Он просто закинул меня на плечо — грубо, почти по-хозяйски, и понёс вниз. Мой кулак упёрся ему в спину, но я даже не сопротивлялась, потому что знала — бессмысленно. Его шаги были резкими, гулкими, я чувствовала, как напряжено его тело, как он буквально сдерживает себя, чтобы не взорваться раньше времени. Он распахнул дверь своей каюты, пнул её ногой и, не говоря ни слова, бросил меня на кровать. Я отлетела, ударившись спиной о мягкий матрас, и сердце заколотилось, будто хотело вырваться наружу.
— Что нахуй с тобой происходит? — сорвался он. Его голос резанул по ушам, по коже, по нервам. — Ты просто игнорируешь меня, ещё и с Егором заигрываешь.
Я села, сжавшись, и выдохнула:
— Не заигрываю.
— Да? — он шагнул ближе, взгляд сверкнул холодом. — А что это тогда ты его лапала?
— Я не лапала его, — слова застревали в горле, вырывались сухо, будто осколки.
— Ещё раз спрашиваю, — он почти рявкнул, — что с тобой, блядь, происходит?
— Ничего, — и сама же услышала, насколько фальшиво это звучит.
Он наклонился, его тень накрыла меня целиком, и он процедил:
— Тогда ты остаёшься у меня сегодня.
— Нет, я не смогу, — выдохнула я, уже понимая, что он разозлится ещё больше.
— Причина?
Я прикусила губу до боли. Я не могла вымолвить правду. Мне хотелось быть с ним, хотелось остаться, прижаться, раствориться в его руках и забыть обо всём, но я не могла. Я не готова идти дальше. Не готова к его дому, его семье. Не готова сидеть напротив его родителей, слушать их вопросы и видеть их взгляды. Что они обо мне подумают? Что я там буду делать с мэром города и его женой, которые, наверное, безупречны во всём?
Я молчала.
— Ну вот опять игнорируешь, — его голос стал ниже, жёстче. — К чёрту тогда наши отношения, да, эльф?
И тут на глаза сами собой навернулись слёзы. Горячие, предательские, обжигающие. Я не люблю, когда на меня кричат. Не переношу. Особенно если кричит тот, кто мне дорог.
— Дань… — прошептала я едва слышно, будто боялась, что мой голос сломается.
Но он не остановился.
— Я не хочу просто трахаться с тобой, Рина, — каждое слово било, как удар. — Мне мало этого. Я хочу познакомить тебя с родителями, хочу, чтобы ты была моей женой, хочу детей. А ты только и делаешь, что закапываешь голову в песок. Я могу подождать, когда дело касается твоих чувств ко мне, но насчёт всего остального — я решил.
Я закрыла лицо ладонями. И слёзы хлынули сильнее. Да, он прав. Я прячу голову в песок, как трусиха. Мне так проще. Легче. Я знала из его рассказов, какие у него родители. Добрые, любящие, настоящая семья. Уютный дом, где пахнет пирогами и свежим хлебом. Там всё идеально, там есть любовь и доверие. А у меня что? Моё прошлое, от которого тошнит. Моё уёбищное, грязное прошлое, которое цепляется за меня когтями, даже если я пытаюсь его забыть.Что я могу им дать?
Дерзость, холод, резкость, которыми я защищаюсь, словно бронёй? Свою циничность? Свой грубый смех, который режет уши? Своё умение строить стены, вместо того чтобы хоть раз довериться?
Я ненавижу ту, которой была. Ненавижу воспоминания, которые приходят по ночам: чужие руки, камеры телефонов, насмешливые слова, взгляды, полные похоти или презрения. Ненавижу себя за то, что когда-то позволила этому случиться. И ещё сильнее ненавижу тот страх, который живёт во мне до сих пор.
— Блондинка, я знаю всё о тебе, ты знаешь обо мне всё. Мои родители не сделают тебе плохо, они к тебе относятся хорошо. Они не знают о твоём прошлом, да даже если и узнают, они всё равно не пойдут против меня. Против моей любви к тебе. Слышишь? — голос его был твёрдым, почти криком, но за этим криком скрывалась боль и какая-то отчаянная настойчивость.
Я медленно убрала ладони от лица и посмотрела на него. Сначала — сквозь слёзы, размытым взглядом, но постепенно картинка собралась в цельное изображение, и я увидела его таким, каким не привыкла — напряжённым, будто на грани. Его грудь тяжело вздымалась, как после бега, ключицы выделялись ещё сильнее, тень от них падала на ямку в центре. Он провёл рукой по волосам, растрепал их, и теперь пряди спадали чуть беспорядочно, делая его менее безупречным, более… живым.