— Разумеется. Хорошая компания была, да и вид замечательный, — ответила она, и я почувствовал лёгкое внутреннее облегчение: её голос, хоть и ровный, всё же выдавал скрытое напряжение. Я видел, как её взгляд то и дело скользит по матери, словно Рина ищет там знак, разрешение или одобрение, которого, по всей видимости, ожидать было сложно.
— Владик, а почему ты нам не рассказывал о таких новостях? — спросил Андрей. Его глаза были внимательны и слегка прищурены, словно он проверял, не скрывается ли за словами что-то, что должно быть замечено.
— Если Рина не сочла нужным сообщить вам о её отношениях, значит, она не захотела, — мягко, спокойно и одновременно твёрдо ответил Влад. Его голос был ровный, спокойный, и в нём угадывалась тихая защитная гордость. Я почувствовал, как в груди снова сжалось: желание немедленно стать щитом для Рины усилилось.
— Что за глупое сокращение, Владислав? Её имя — Октябрина, — строго произнесла Клава, её губы сжались, глаза сияли холодом, а кожа на щеках чуть побледнела. Она выглядела готовой к словесной атаке.
— Клава, успокойся, — вмешалась мама, но её голос, мягкий и заботливый, был тихим и почти растворялся среди напряжения.
— Совсем разбаловались без нас, — продолжала Клава, и в этот момент я увидел, как у Рины пропал аппетит: её взгляд стал ледяным, карие глаза сияли сдерживаемой ненавистью, плечи напряглись, а руки сжались на столе. В её позе чувствовалась готовность к обороне, и в груди у меня возникло чувство неодолимого желания защищать её, словно она была не просто девушкой за столом, а хрупким, но сильным существом, нуждающимся в защите от несправедливости.
— Не смей говорить с Владом таким тоном! — её голос прозвучал ледяным, ровным и одновременно колющим, заставляя меня напрячься, готового мгновенно вмешаться, если потребуется.
— Как ты смеешь так общаться с мамой, Октябрина? — вновь прозвучал голос Клавы, почти рычащий, и напряжение достигло пика.
— Дорогая, успокойся, — попытался вмешаться Андрей, его голос был ровным, но я видел, что слова его не обладают той силой, чтобы унять волну эмоций, прокатившуюся по комнате.
— Как заслуживаешь, так и общаюсь, — ответила Рина, и в этот момент я ощутил смесь гордости и тревоги: её слова твёрды, уверены, голос слегка дрожит, но в нём есть непоколебимая решимость. Я знал, что любая попытка нарушить её границы будет воспринята мгновенно и резко. Мой взгляд встретился с её глазами, и я почувствовал, как между нами невидимая связь, обещающая защиту и поддержку, становится ощутимой, почти физически, сжимая моё сердце в ощущении ответственности за её безопасность и спокойствие.
Папа откинулся на стул с едва заметным, но отчётливо читаемым жестом усталости, и его взгляд, слегка прищуренный, направился на меня — взгляд, который одновременно проверял и оценивал, словно пытаясь понять, кто я есть на самом деле и что значит мое присутствие рядом с Риной. В тот момент я почувствовал странное, почти физическое напряжение: сердце сжалось в груди, а руки слегка задергались, будто хотели защитить её от этого мира, который порой был слишком жесток.
Я видел, как Рина ловко скрывает эмоции за лёгкой маской безразличия, но в её глазах — карие, глубокие, почти непробиваемо тёмные — мелькнуло что-то, что выдаёт интерес и, возможно, уважение. Её тело слегка откинулось назад, плечи напряжены, а руки сжаты на коленях под столом. Она — словно тигр в клетке: внешне спокойна, а внутри бушует непокорная энергия. И я понял, что отец, заметил это — и что ему это понравилось. Еще бы: характер у неё как сталь, а внешность — почти ангельская, тонкие черты лица, светлая кожа, мягкие волосы, которые аккуратно ложатся на плечо. И все это сочетание силы и нежности притягивает, словно магнит.
— Рина, а на кого вы учитесь? — голос отца прозвучал ровно, но с лёгкой настойчивостью, словно пытался проникнуть через её барьер. Я видел, как его глаза следят за каждой реакцией девчонки, пытаясь прочитать не только слова, но и малейшие колебания души.
— На дизайнера интерьера, — ответила она, и её голос был чётким, уверенным, но в нём скользнула лёгкая нота оборонительной осторожности. Она чуть наклонила голову, будто проверяя реакцию, оценивая, насколько далеко можно раскрыться перед родителями.
— И тебе нравится? — продолжал он, слегка наклонившись вперёд, взгляд его был пытливым, но мягким, словно отец, который одновременно хочет понять и защитить.
— Нравится, — сказала она, и я ощутил, как по её голосу пробежала тихая искра гордости. — Конечно, это не гимнастика, но тоже неплохой вариант для карьеры.
Я не мог не заметить, как её слова звучат почти как оправдание перед родителями, как будто она чувствует, что выбор, который она сделала, может быть подвергнут критике. Я видел, как Андрей расслабляется, но Клава напрягается, сжимая пальцы на столе до бела. Она вся — высокий, худой силуэт с жёсткими чертами лица, губы плотно сжаты, глаза сверкают холодом, голос готов рваться на крик. Она всегда была такой — острая, требовательная, почти жестокая в своей прямоте, в то время как Андрей мягко управляет ситуацией.