— Рин, ты как? — первым нарушил тишину Макс. Его голос был тихим, осторожным, но в нём слышалась неподдельная забота. Он подался вперёд, ладони сжал на коленях, словно сам готовился подхватить её, если станет хуже.
Рина слабо улыбнулась, но эта улыбка была натянутой, усталой.
— Перенервничала, — выдохнула она, и её голос, обычно звонкий и живой, теперь звучал тускло, словно лишённый привычной силы.
Отец, сидевший рядом, чуть наклонил голову и, обменявшись коротким взглядом с мамой, заговорил твёрдо и властно, но без излишней строгости:
— Антонина Павловна, проводите, пожалуйста, ребят в комнаты. Нам надо поговорить.
Антонина Павловна, всегда деликатная и спокойная, кивнула и жестом пригласила Макса, Егора, Влада и Таньку следовать за ней. Те нехотя поднялись, бросая тревожные взгляды на Рину — каждый из них явно не хотел оставлять её в таком состоянии, но понимал, что разговор с родителями необходим. Их шаги стихли где-то в глубине коридора, и гостинная опустела, наполнившись тягучим, почти звенящим молчанием. Остались только мы: я, Рина и мои родители.
Мама первой нарушила паузу. Она тихо пересела ближе к Рине, мягко взяла её холодную руку в свою, пальцами осторожно погладила тыльную сторону ладони. В её жесте было всё — забота, участие, желание согреть.
— Рина, я так понимаю, у тебя с братом, с родителями сложные отношения? — спросила она, её голос был тихим, мягким, будто тёплый плед, которым укрывают замёрзшего ребёнка.
— Это мягко ещё сказать, — вздохнула Рина, взгляд её упал вниз, она будто стеснялась поднять глаза, боясь встретиться со мной или с мамой.
Я видел, как одна прядь светлых волос выскользнула из её небрежного хвоста, легла на щёку, и мама, с какой-то нежной материнской привычкой, осторожно заправила её за ухо. Этот маленький жест будто сломал барьер между ними: Рина, которая всегда держала оборону, позволила себе чуть расслабиться.
— Простите, что так получилось, — почти шёпотом сказала она, будто виня себя за весь тот кошмар, что только что произошёл.
Мама покачала головой, улыбнулась чуть грустно.
— Не извиняйся. Клавдия бывает строга… Это не первый раз. — в её голосе чувствовалось сожаление, но и усталое примирение с чужим характером. — Может, тебе что-то нужно? Ты только скажи.
— Да нет, ничего не надо, — покачала головой Рина.
Я не выдержал, почувствовав, как во мне снова поднимается то же чувство, что и во время перепалки с её матерью — желание оградить, закрыть от всего, что может причинить ей боль.
— Ма, я смогу о ней позаботиться. — слова сами вырвались наружу, без колебаний. — Но Рину я из нашего дома не выпущу, пока в городе её мать.
Отец, всё это время молча наблюдавший, кивнул, его тяжёлый взгляд был сосредоточен на Рине, но голос прозвучал спокойно, уверенно:
— Сын прав. Стресс ей сейчас не нужен.
Мама мягко сжала пальцы Рины, наклонилась чуть ближе.
— Риночка, если ты, конечно, захочешь остаться, чувствуй себя как дома. Но нам бы с Колей хотелось понять твои отношения с родителями…
Рина подняла на меня глаза — карие, огромные, блестящие тревогой. В этом взгляде было всё: просьба, немой крик «не сейчас», и вместе с тем беззащитность, от которой сердце сжималось. Она не сказала ни слова, но я понял её без слов.
— Ма, па, давайте мы сегодня отдохнём, а завтра обо всём поговорим, — твёрдо сказал я, удерживая её взгляд, словно обещая, что всё будет хорошо.
— Ты прав, — согласился отец, встал с кресла. — Рина, тебе покажет комнату Даня.
Мама наклонилась, поцеловала Рину в макушку, чуть задержавшись, словно передавала ей через этот поцелуй свою теплоту и поддержку. Улыбнулась мягко, а затем вместе с отцом они вышли, направляясь в кабинет.
Я остался с ней. Я взял её за руку — её пальцы были всё ещё прохладными, но она не отдёрнула ладонь, наоборот, доверчиво вложила её в мою. Это было для меня важнее любых слов.
Я повёл её к лестнице. В голове стучала одна мысль: я не смогу заснуть, зная, что где-то в этом доме, пусть даже за стеной, она будет лежать одна, уязвимая и хрупкая после всего, что произошло. Нет, лучше пусть будет рядом со мной. Я должен чувствовать её дыхание, слышать, как она двигается, знать, что с ней всё в порядке.
Мы поднялись на второй этаж. Её лёгкие шаги звучали почти неслышно, и каждый раз, когда я оборачивался, чтобы убедиться, что она идёт рядом, я ловил её взгляд — усталый, но благодарный. И этот взгляд грел меня сильнее любых слов.